моей груди трепещет надежда. Я, спотыкаясь, вваливаюсь следом за ней, и она придерживает пластиковую крышку, чтобы она не хлопнула. Как только мы освобождаемся, я встаю, но она тянет меня вниз за подол футболки.
— Сигнализация! Она сработает, если мы не будем двигаться медленнее.
— О, черт, извини.
Девочка хмуро смотрит на меня, и я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Она маленькая, но дерзкая, боец и намного храбрее меня. Мой папа любил бы ее, если бы она была мальчиком.
— Тюльпаны — это темно-фиолетовые цветы между этими светло-фиолетовыми. — Она указывает через частный задний двор в самый дальний от нас угол. — Мы должны обойти кусты, обрамляющие лабиринт. Понятно?
Я киваю один раз и позволяю ей проскользнуть впереди меня. Сначала все идет медленно, но чем ближе мы подходим, тем труднее нам обоим удержаться от бега.
Когда мы находимся всего в нескольких ярдах от нас, шум из дома заставляет нас замереть. После нескольких мгновений молчания она продолжает идти, но колючая лоза цепляется за меня, порезав руку.
— Черт возьми. — Я пытаюсь вырваться, но растение держит меня за рукав. — Я не могу выйти. Продолжай идти, я догоню.
— Я не уйду без тебя.
Она снова бросается дергать за ветки ежевики, и мы сражаемся с ними слишком долго. Пот стекает по моей рубашке сзади, пока мы наконец оба сильно не дергаем. Движение швыряет меня в темно-фиолетовые цветы поперек дорожки, включая прожекторы датчиков движения.
Сердитый лай из дома полностью останавливает мое сердце.
— Беги! — я отталкиваюсь от земли при звуке лая злобных сторожевых собак моего дяди и хватаю девочку за руку. Мои потные пальцы скользят, когда я мчусь к дыре в стене, о которой она мне говорила. Когда мы добираемся туда, я отодвигаю цветы, закрывающие дыру...
Там нет ничего, кроме кирпича.
— Где она? Где дыра?
— Она слева. За фиолетовыми тюльпанами и плющом!
Она раздвигает цветы и виноградные лозы, открывая маленькие отверстия, которые украшают десятифутовую садовую стену.
— Ты сказала, что там есть дыра, из которой можно выползти!
— Нет, я сказала, что там были дыры. Мы должны взобраться на него.
— Я не позволю тебе залезть на эту штуку. — Я качаю головой. — Это слишком высоко для тебя!
— Со мной все будет в порядке.
— Но что, если ты упадешь?
— Тогда поймай меня!
Каждый инстинкт кричит мне не начинать первым, но другого выбора нет, поскольку она нуждается во мне, чтобы помочь ей. И когда три итальянских мастиффа моего дяди убегают через свою дверь, у нас больше нет времени спорить об этом.
Лай собак становится пронзительным, когда они бегают вокруг в поисках нас. Они рычат и скрежещут зубами, готовые разорвать нас на части. Я также видел, как они это делают, поэтому, когда девочка подталкивает меня карабкаться, я взбираюсь вверх по кирпичу.
— Быстрее! — кричит она во всю силу своих легких. — Поймай меня с другой стороны!
— Нашли ее! — садовник появляется из-за дома и прихрамывает в нашу сторону. — О, черт, он тоже сбежал!
Все три собаки поворачивают головы, как одно большое существо, следуя за его движениями. Как только они обнаруживают нас, то немедленно бросаются за своей добычей.
— Я буду прямо за тобой! — она толкает меня в ноги. — Пожалуйста, уходи!
Я засовываю свои ботинки в маленькие отверстия, чтобы они подходили по размеру во время подъема. К тому времени, как я добираюсь до вершины, подо мной грохочут рычащие собаки.
Используя железные шипы забора, которые расположены по верху, я подтягиваюсь и сажусь на кирпич. Когда я балансирую на остром, зазубренном металле, то тянусь к руке девушки.
Но ее там нет.
Ее единственный резкий вскрик заставляет меня вздрогнуть и потерять равновесие. Когда я переворачиваюсь, моя нога разрывается об один из шипов. Тротуар быстро приближается, и я тяжело приземляюсь на бетон по щиколотку. Слышимый хруст и вспышка ослепляющей боли в голени заставляют меня подавить крик.
Я борюсь с волнами болезненной агонии, стоя на здоровой ноге. Мои кости словно пытаются проткнуть кожу, но я сосредотачиваю все свое внимание на том, чтобы поймать девочку, когда она прыгнет.
Ее маленькая ручка просовывается в одно из отверстий примерно в шести футах от земли. Стук моего сердца отдается в ушах. Рычание собак становится громче, пока леденящий кровь визг не заглушает мир вокруг меня.
Ее рука исчезает.
Единственный удар по ту сторону забора заставляет мое сердце биться снова.
Я заглядываю в одно из отверстий, но мне быстро приходится отвернуться при виде собак, разрывающих свою добычу на части.
— Мальчик! Помоги!
Я просовываю руки в отверстия, но как только я пытаюсь взобраться, боль пронзает мою ногу и отдается в голову. Это настолько ошеломляет, что я сгибаюсь пополам, и меня тошнит на тротуар.
— Пожалуйста! Мальчик! Помоги мне!
Ужас пронзает меня. Я думал, что звуки в той комнате будут худшим, что я когда-либо слышал. Но ничто не сравнится с тем, что моя подруга умоляет меня спасти ей жизнь и я ни черта не могу с этим поделать.
— Мальчик, умоляю...
Ее последний всхлип обрывается.
Кровь стучит у меня в ушах, и я едва слышу, как моя тетя кричит собакам, чтобы они убирались восвояси. Но я уже знаю, что слишком поздно.
Животные скулят, требуя закончить работу. Садовник давится. Моя тетя Антонелла приглушает крик, чтобы никто из модных богачей Бикон-Хилл не узнал, что происходит.
Молчание девочки громче всего звучит в моей раскалывающейся голове. Мои руки дрожат, когда я касаюсь кирпича между нами. Я бы все отдал, чтобы услышать ее глупую песенку, но сквозь дыры в стене доносится только шепот садовника.
— Миссис Винчелли, она... она мертва?
Через мгновение Антонелла срывается с гневом, которого я никогда раньше от нее не слышал.
— Sì.
Да.
Мое сердце разрывается.
Нет.
Я качаю головой. Этого не может быть. Тяжелый вздох вырывается из моего горла. Не может быть, чтобы девочка рисковала своей жизнью помогая мне сбежать.
Я даже не знал ее имени.
— Оставь нас, — приказывает Антонелла.
— Но миссис Винчелли...
— Сейчас же!
Она разговаривает с садовником, но я вздрагиваю от ярости в ее голосе. Моя лодыжка подкашивается, а перед глазами все расплывается. Мне требуются все силы, чтобы ползти назад, подальше от девочки. Как бы мне не хотелось уходить, я ничем не могу помочь. И если я останусь, все это будет напрасно.
Я в оцепенении ковыляю почти две мили домой. Моя нога горит, но грудь онемела. Я даже не понимаю, что я дома, пока моя мама не начинает
