заключение врача в чат…
Связь обрывается.
Батянин переводит на меня задумчивый взгляд. Кажется, он чего-то ждёт, но чего — я не знаю. И начинаю чувствовать себя как двоечница у доски, когда нужно что-то сказать, но непонятно, что именно. Я просто смотрю на него, стараясь, чтобы в моём лице было сочувствие, уважение, ничего лишнего.
— Можете идти, Лиза, — говорит он наконец. — Спасибо.
Оказавшись за дверью, я на несколько секунд прислоняюсь к ней спиной. Голова почему-то идет кругом в неразберихе путаных мыслей.
Что это вообще было?
Зачем он включил громкую связь — чтобы я просто была в курсе или… чтобы проверить, помню ли я наш старый разговор, если он вдруг уже вспомнил его? А может, это вообще случайность, и только мне кажется, что в его голосе была особая интонация?
Чем больше думаю, тем сильнее путаюсь. Хочется списать всё на рабочую рутину, но сердце всё равно колотится быстрее, чем положено. Как будто он что-то недосказал. Что-то важное для нас обоих.
Глава 3. Обеденный перерыв
К обеду в у принтера — неизменное место сходки главных болтунов офиса, — пасутся любопытные с домыслами насчет вернувшегося на работу странненького курьера генерального.
Ко мне в связи с этим внимание тоже повышенное. Ведь в результате бурной сплетнической деятельности Маргоши «всем давно известно», что у меня с курьером Абзамуком служебный роман.
Славка из снабжения особенно назойлив.
Его очень напрягает несуразная личность Яны. Наверное, как и многие мужчины, он ощущает какое-то смутное гендерное несоответствие в ней. И от этого испытывает непонятный дискомфорт. Он даже не стесняется того, что источник его беспокойства стоит в нескольких шагах, изучая накладные, и спрашивает меня вполголоса:
— Слушай, а что за хрень с этим вашим курьером? Он что, глухонемой?
— Нет, — коротко отвечаю я. — Голосовые связки.
Славка непонимающе моргает.
— Ну… ангина, что ли?
Я кладу пачку бумаги на лоток, медленно поворачиваю голову и, как учил меня Батянин, утомленно сообщаю:
— Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва. Может только шептать, и то не всегда, — после чего пожимаю плечами и добавляю грустно: — Может, через год заговорит. А может, и нет.
Он хмыкает, отступает, но всё равно косится на Яну. Но та и не думает смущаться. Кривит губы и, проходя мимо мычащего Славки, шепчет насмешливо:
— Остынь, Шерлок, ФБР уже в курсе…
Пока Славка моргает, не найдясь с ответом, над ним уже хихикают две менеджерши из отдела продаж. А я давлю улыбку. Уж мне-то отлично известно, что Яна себя в обиду всяким болтунам не даст — сама кого хочешь осадит, если ее довести.
После этого инцидента слухи об инвалидности курьера как-то сами собой утихают, и маска Яны прирастает, как положено. Такое уж свойство у людей — если им сразу дать простое и понятное объяснение любой странности, то они это проглотят и не станут заморачиваться лишними мыслями.
* * *
Несколько дней спустя Юлька сигнализирует мне о том, что жутко соскучилась по мне с тех пор, как я переехала в приемную генерального.
«Лииииз, пойдём в парк у кафе? Я уже взяла для нас кофе и пирожки! — предлагает она деловито и тут же жалуется: — Сто лет уже не болтали, ты совсем про меня забыла! С этой Маргошей уже сил никаких нет общаться.»
«Иду», — пишу ей.
В приёмной оставляю записку на стойке «ушла на обед», потом натягиваю шапку, пальто, и выхожу на улицу. От блеска ясного зимнего солнца и слегка морозного воздуха приятно захватывает дух после офисной сухости.
Мы с Юлькой садимся на холодную деревянную скамейку у любимого кафе. В бумажных стаканчиках дымится кофе, на перчатках сахарная пудра от пирожков. Юлька рассказывает свежие офисные новости: кто кого забанил в чате, как бухгалтерия перепутала две Марии Петровны, и почему у нового дизайнера аватарка с лисой.
— Ты сегодня светишься, Лиз, — замечает она внезапно. — Ну-ка, признавайся, кто в тебя лампочку вкрутил?
Её шуточки, как обычно, на грани абсурда… но суть она всё же верно уловила. Меня внутри действительно греет утренний момент.
Сегодня мы с Батяниным разминулись в лифте — он выходил, а я заходила. И в этой тесноте ему пришлось чуть повернуться боком. Лёгкое движение… и его ладонь скользнула по моему плечу, будто невзначай, но точно и уверенно. Он ушёл сразу же, а я стояла, ощущая, как это место будто нагрелось изнутри. И до сих пор греет.
Глупо, конечно, думать о таких мелочах, но от этого прикосновения день вдруг стал другим. Как будто Батянин сделал его чуть ярче и счастливее.
— Это ты от кофе светишься, — отбиваюсь я, но, кажется, уголки губ всё равно предательски тянет вверх. — Давай голубям крошки оставим, а то они уже очередь заняли.
Мы крошим пирожок в ладонь, бросаем на плитку. Серо-синие пузатые птицы набегают со всех сторон и деловито подбирают крошки.
Некоторое время я с удовольствием наблюдаю за ними, потом случайно поднимаю взгляд на дорогу и замечаю, как напротив, у зебры перехода без светофора мнётся маленькая старушка в платочке. Переступает с ноги на ногу, глядя на поток машин, и не решается сделать шаг.
— Погоди минутку, — говорю Юльке. — Помогу вон той бабушке.
— Добрая ты, Лиза, — хмыкает она и улыбается. — Иди, конечно. Мать Тереза спешит на помощь, так и запишем.
Я поднимаюсь со скамейки, стряхиваю крошки с пальто и иду к пешеходному переходу. Старушка всё ещё стоит у зебры и при моем приближении неуверенно косится.
— Пойдёмте, я вас переведу, — предлагаю я.
Она облегченно вздыхает и цепляется за мой локоть. Такая лёгкая рука, как будто и веса-то нет. Шаги у неё короткие, осторожные, поэтому я сбавляю темп и подстраиваюсь. Мы идём спокойно, не торопясь, чтобы она не испугалась, и машины сами собой останавливаются, пропуская нас.
На середине дороги она поднимает на меня глаза и тихо говорит:
— Дай Бог тебе здоровья, доченька.
От этих слов внутри становится тепло и спокойно, как будто на плечи легло что-то мягкое и знакомое, вроде любимого пледа в промозглый вечер.
Мы добираемся до другой стороны, я провожаю её до лавочки, и поворачиваю обратно к Юльке и к нашим пирожкам.
И вдруг слышу, как кто-то произнёс моё имя.
Сначала я не уверена: шум проспекта гулкий, шины шуршат по асфальту, кто-то сигналит на перекрёстке. Но оклик повторяется, и мягкий высоковатый голос мне смутно знаком:
— Лиза!
Я оборачиваюсь.
У края дороги стоит чёрная машина, такая блестящая, что
