ключ-карту.
Дверь мягко щёлкает, и я сразу вижу — Яна уже там. Сидит в кресле-мешке у окна, в сером капюшоне толстовки на голове, с термокружкой в двух ладонях, греет ими руки. Так удивительно сейчас смотреть на нее, зная что она — дочь Батянина.
Теперь понятно, почему как-то в сумерках она показалась мне похожей на него. Есть что-то такое неуловимо-общее с ним в чертах ее лица и разрезе темных глаз.
— Привет, — окликаю ее с улыбкой. — А ты, оказывается, ранняя пташка.
Девушка поднимает голову и шепчет едва слышно:
— Я временно поселилась здесь. По договорённости с Батяниным.
— Отличная новость, — так же тихо отвечаю и пожимаю плечами. — Удобно работать, никуда бежать не надо... Красота! Домовёнок прописан официально, осталось только метлу выдать.
Яна хмыкает в кружку, но потом начинает возиться с усами, которые клеятся криво.
— Дай сюда, — смеюсь я. — А то получится пенсионер, а не курьер.
Аккуратно прижимаю усики к её лицу, проверяю, чтобы не отклеивались на уголках, и слегка подтушёвываю карандашом тень над губой. Затем отступаю, оценивая результат.
— Отлично. Теперь ты самый обаятельный Кузя-домовой во всём офисе.
Она поджимает губы, чтобы не рассмеяться, и гасит улыбку глотком горячего чая из термокружки.
Следующие полчаса мы с ней тренируем образ: она ходит, а я оцениваю, насколько натурально она сутулится и опускает взгляд. Советую ей сделать походку более ломкой — с короткими шагами, носками чуть внутрь. В итоге получается очень естественный и несуразный бедняга Ян, который никому не мешает и ни во что не лезет.
К восьми сорока дверь приемной тихо открывается.
Батянин появляется на пороге — уверенный, собранный, невозмутимый. И сразу возникает такое ощущение, словно вместе с ним в комнату заходит сама власть и порядок. Черное пальто перекинуто через руку, деловой костюм сидит безукоризненно, на лацкане блестит тонкая капля утреннего дождя. Он несёт с собой свежий холод улицы и лёгкий аромат черного кофе, который всегда ассоциируется у меня именно с ним.
На секунду Батянин задерживается на нас с Яной взглядом. И вдруг мне чудится, что он, словно какой-нибудь ясновидящий, видит не только эту картину, где его дочь сидит в кресле-мешке и я рядом, а всё, что было за ней. До того, как он появился. То, как я помогала Яне утром, как мы смеялись над её усами…
И даже то, что до сих пор не выходит у меня из головы.
Наш последний разговор… и тот момент, когда я коснулась его шрама.
Чувствую, как замираю под его взглядом в ожидании не пойми чего. Но он только коротко здоровается и роняет небрежное:
— Лиза, зайдите ко мне.
Его густой тяжелый голос по обыкновению звучит бархатно-низко и спокойно, с той мягкой хрипотцой, от которой у меня предательски подпрыгивает сердце. Я невольно чувствую, как мне становится жарче, хотя в приёмной совсем не душно. Беру блокнот, выпрямляю плечи и поднимаюсь за ним в кабинет, стараясь идти ровно и не слишком быстро.
В голове крутится один вопрос — что он скажет? И не выдаст ли моё лицо, что я помню каждую секунду нашей прошлой встречи?
В кабинете Батянин не садится, а стоит у стола, ладонью касаясь крышки ноутбука, словно проверяя его температуру. Потом делает несколько шагов к прозрачной стене-окну с видом на город и останавливается там.
— Нужно поддержать легенду Яны, — говорит он спокойно, изучая мое лицо своими глубокими чёрными глазами, и отворачивается к окну. — В офисе всегда будут расспрашивать про его немоту, и необходимо сразу дать всем понятную простую причину. Невзначай. Чтобы не домысливали в ненужном для нее направлении.
— Да, конечно… но какую? — беспомощно спрашиваю я. — Невзначай всё объяснить я могу, но вот диагноз… боюсь, напутаю. Я не сильна в медицине.
Батянин бросает на меня взгляд через плечо — коротко, но так физически ощутимо, что кажется, будто он пронзает меня насквозь. Я невольно замечаю, как под дневным светом, льющимся из окна, тянется шрам через всю правую щеку и его глаз вверх, едва заметно перетягивая кожу.
Сердце тут же гулко ускоряется в груди. Потому что тело вспоминает раньше головы тот волнующий момент, когда моя рука случайно оказалась на его щеке. Меня даже сейчас до сих пор преследует это фантомное ощущение: шершавость рубца под подушечками пальцев, его неподвижность в ту секунду…
Я спешно отвожу взгляд, будто боюсь, что он успеет это прочитать по моему лицу. Делаю вид, что ничего не происходит, но пальцы предательски влажные.
— Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва, — произносит он ровно и медленно, давая мне возможность запомнить. — Курьер генерального директора Ян Абзамук может говорить только шёпотом и редко. Прогноз туманен. Этого достаточно.
Я тихо повторяю за ним, как на репетиции:
— Односторонний… паралич… голосовых… складок…
Батянин молча кивает, но отпускать меня не спешит. Между нами вообще всё это время так и висит какое-то странное тягучее напряжение. И я боюсь даже гадать, откуда оно взялось.
Внезапно он чуть подаётся вперёд, будто собирается сказать что-то ещё, но на столе оживает телефон. Резкий виброзвонок разрезает тишину.
Он смотрит на экран, секунду медлит, и в его лице что-то меняется. Неясное напряжение отступает, скрывшись за маской невозмутимости. Как будто в его черных горящих глазах кто-то внутри захлопнул дверь со словами: я занят, давайте в следующий раз.
— Да, тетя Ира, — произносит он после паузы. Затем бросает на меня короткий взгляд и неожиданно включает громкую связь.
Такое впечатление, что Батянин решил поделиться со мной частью своей жизни…
И кстати, этот домашний родственный тон очень непривычно от него слышать, потому что в офисе свою секретаршу он всегда называет по имени-отчеству. Это только Ирина Константиновна всегда фамильярничала с ним тут.
Вот и сейчас ее голос из динамика звучит тёпло и сердечно:
— Андрюша, привет. Отчитываюсь, как договаривались. Мы только что поднялись с бассейна. Маму твою поставили на балансир, держали вдвоём с реабилитологом, и… слушай, это не показалось: чувствительность вернулась до колена. Она сама сказала, что колено «жжёт». Это очень хороший признак…
В полном смятении от неожиданного потока информации, я держу лицо как партизан на допросе: не моргаю, не сглатываю, ничего не показываю. Но где-то внутри разворачивается полузабытое воспоминание о том, как два года назад в сумерках возле больницы он рассказывал мне о своей матери. Она ведь у него была парализована много лет после автокатастрофы.
— Понял, — отвечает он вполголоса. — Спасибо, тетя Ира. Сообщи мне потом, как всё прошло после обследования.
— Конечно. Скину
