сказала… — голос снова срывается на плач, — она сказала, что раз моя мама умерла, мне надо быть повежливее и никто не будет терпеть мои взбрыки. Что такое взбрыки? И быть поспокойнее. Потому что маме бы не понравилось, что я такая. Такая… — она не может подобрать слово и просто разводит руками, — непослушная.
У меня перехватывает дыхание.
Несколько секунд я не могу ничего сказать. Просто сижу и смотрю на эту девочку — маленькую, потерянную, с разбитыми коленками и разбитым сердцем.
Какая же… Как можно такое говорить ребенку? Как можно использовать память об умершей матери как инструмент манипуляции?
Глубокий вдох.
— Как тебя зовут? — спрашиваю мягко.
— Маша.
— А меня — Женя, — я улыбаюсь ей. — Знаешь что, Маша? Твоя няня сказала очень жестокую вещь. И неправильную.
Маша моргает.
— Неправильную?
— Абсолютно, — киваю уверенно. — Во-первых, ты не непослушная. Ты живая. Ты бегаешь, играешь, иногда шумишь — и это совершенно нормально. Так и должно быть в твоем возрасте.
— Правда? — в ее голосе недоверие.
— Правда-правда. Я знаю, о чем говорю. Я работала в детском саду, у меня было двадцать пять маленьких девочек и мальчиков, чуть меньше тебя. И поверь, если бы дети сидели тихо и не бегали — вот тогда бы я забеспокоилась.
Маша хихикает сквозь слезы.
— Двадцать пять?
— Ага. Иногда мне казалось, что их сорок. Или сто. Особенно после тихого часа, когда они все просыпались одновременно.
Еще один смешок. Уже лучше.
— А во-вторых, — продолжаю я, — я уверена, что твоей маме ты нравилась именно такой. Живой, шумной, непослушной. Ты же ее дочка. Она любила тебя любой.
Нижняя губа Маши снова начинает дрожать.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что это мамы, — говорю просто. — Это их суперспособность. Любить нас такими, какие мы есть.
Маша молчит. Слезы все еще катятся по щекам, но плач прекратился. Она смотрит на меня так, будто пытается понять — правду я говорю или просто утешаю.
— Я скучаю по ней, — наконец шепчет она.
— Конечно скучаешь. Это нормально.
— Папа говорит, что не надо плакать. Что мама бы не хотела.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Что за семейка? Похоже, тут все решили, что знают, чего бы хотела умершая женщина, и используют это как аргумент против живого ребенка.
— Знаешь, — говорю осторожно, — иногда взрослые говорят такое, потому что сами не знают, как справиться с грустью. Твой папа наверняка тоже скучает по маме. И ему тяжело видеть, что тебе больно.
Маша задумывается.
— Папа никогда не плачет.
— Это не значит, что ему не грустно. Просто взрослые иногда прячут свои чувства. Особенно мальчики. Их так учат с детства — «мужчины не плачут». Глупость, конечно, но…
— Глупость, — Маша неожиданно хмыкает. — Папа вообще иногда говорит глупости. Один раз сказал, что у слонов нет коленок.
— А у них есть?
— Конечно есть! Я проверяла. В интернете. Четыре штуки!
— Ого, — я делаю удивленные глаза. — Выходит, ты умнее своего папы?
— Выходит, что да!
2 глава
— Выходит, что да, — Маша расправляет плечи с таким достоинством, что я едва сдерживаю смех.
Я достаю из сумки пачку бумажных салфеток — всегда ношу с собой, привычка из садика — и протягиваю ей.
— На вот, вытри лицо. А то у тебя сопли вот тут… и тут… и еще немножко везде.
Маша фыркает, но берет салфетку и послушно вытирается.
— Ты смешная, — говорит она.
— Это комплимент?
— Да.
Я улыбаюсь и оглядываюсь по сторонам. Никого похожего на запыхавшуюся няню в поле зрения нет. Нужно, наверное, пойти к охране, но… Маша только-только успокоилась. Если сейчас начать ее куда-то тащить, все начнется заново.
— Послушай, — говорю, — нам надо найти твою няню. Она, наверное, волнуется.
— Ей все равно, — Маша насупливается. — Она злая.
— Может, она и злая, но ей влетит, если она тебя не найдет. И потом — ты же не хочешь весь день сидеть у фонтана?
Маша молчит, болтая ногами. Сбитые коленки — одна со свежей ссадиной, вторая с почти зажившей корочкой.
— Упала? — киваю на ранку.
— Ага. Бежала по лестнице. Тут такая красивая лестница есть, с огоньками, и я хотела посмотреть, но Валентина Сергеевна сказала нельзя, и я все равно побежала, и потом упала, и она стала кричать, и сказала про маму, и я…
Она осекается, и я понимаю, что сейчас снова будет плакать.
— Эй-эй-эй, — быстро достаю еще одну салфетку. — Давай лучше порисуем?
— Порисуем? — Маша моргает.
— Ага. Умеешь рисовать котиков?
— Не-а.
— Это легко. Смотри.
Я расправляю салфетку и достаю из сумки ручку. Всегда ношу с собой — опять же привычка. В садике вечно нужно было что-то записывать, подписывать, заполнять.
— Значит так. Рисуем кружок. Это голова, — провожу линию. — Теперь ушки. Два треугольничка сверху. Видишь?
Маша придвигается ближе, заглядывая мне через плечо.
— Вижу.
— Теперь глазки. Два овала. И зрачки — точечки внутри. О, и усы обязательно. Три полоски с каждой стороны.
— А носик?
— Точно, носик! Вот, треугольник посередине. И ротик — две дуги, как сердечко, только наоборот.
Маша смотрит на салфетку, на которой красуется весьма условный, но узнаваемый котик.
— Ух ты, — говорит она. — А можешь анимешного?
— Могу. Хочешь грустного или веселого?
— А бывают грустные котики?
— Конечно. Вот смотри — если усы вниз и брови вот так... — я рисую, — то грустный. А если брови вверх и рот в улыбке — веселый!
— А злой?
— И злой бывает, — рисую еще одну рожицу, с оскаленными клычками. — Вот. Это котик, который не получил завтрак.
Маша хохочет.
— А можно я попробую?
Я протягиваю ей ручку и свежую салфетку.
— Давай. Начни с кружочка.
Несколько минут мы рисуем молча. Маша старательно выводит кривоватые круги, высунув язык от усердия. Первый котик получается похожим на инопланетянина, второй — на картошку с усами, третий — уже почти на котика.
— У меня не получается, — бормочет она, хмуря брови.
— Еще как получается! Смотри, вот этот отличный. Просто уши немного кривые, но это ничего. У моих первых котиков уши вообще были на затылке.
— Правда?
— Честное слово. Их все принимали за инопланетян.
Маша снова хихикает и берется за следующую салфетку.
— А ты умеешь рисовать собачек?
— Умею. И зайчиков. И медведей. И даже слонов — с коленками.
— С четырьмя?
— С четырьмя, разумеется!
Мы рисуем еще минут пятнадцать. Маша оттаивает с каждой минутой: смеется, болтает, рассказывает про свою кошку Пуфу, которая толстая и ленивая, и про хомяка Мишку, который умер год назад, и про школу, где у нее есть подруга Лиза, только Лиза иногда противная, потому
