что не делится печеньем.
Я слушаю, киваю, задаю вопросы. Это так знакомо — и так приятно. Я скучала по этому. По детской болтовне, по нелепым историям, по мгновенным переходам от смеха к слезам и обратно.
— А ты где работаешь? — вдруг спрашивает Маша.
— Нигде, — признаюсь честно. — Пока нигде. Я раньше работала в детском саду, но потом заболела и ушла. Теперь ищу новую работу.
— А какую?
— Может, стану чьей-нибудь няней.
Маша замирает с ручкой в руке.
— Няней?
— Ага.
— А хочешь стать моей няней? — ее глаза вдруг вспыхивают.
Я смеюсь.
— Ну, не знаю. У тебя уже есть няня.
— Она плохая! — Маша машет рукой. — Я хочу, чтобы ты! Ты хорошая! И пахнешь вкусно!
— Пахну? — я озадаченно принюхиваюсь к себе.
— Ага. Как печеньки. Или как тортик. Вкусненько!
А, это шампунь. Ваниль и овсянка. Я невольно улыбаюсь.
— Спасибо, но это не так работает. Нельзя просто прийти и сказать «я теперь ваша няня».
— Почему?
— Потому что надо сначала пройти собеседование. И твой папа должен согласиться.
— Папа согласится, — уверенно заявляет Маша. — Он обещал, что следующую няню я выберу сама, если мне не понравится эта.
— Да? — я приподнимаю брови.
— Да. Потому что все прошлые мне не нравились. Одна была злая, вторая вообще не разговаривала со мной, третья только и делала, что сидела в телефоне. А Валентина Сергеевна…
— Сказала про маму, — заканчиваю за нее.
Маша кивает, и ее лицо снова мрачнеет.
Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но тут слышу торопливые шаги и запыхавшийся голос:
— Мария! Слава богу!
К нам несется женщина лет сорока пяти — полноватая, с химической завивкой и красным от волнения лицом. На ней строгий серый костюм, и выражение, в котором смешались облегчение и ярость.
Маша съеживается.
— Это Валентина Сергеевна, — шепчет она мне.
Я поднимаюсь с бортика фонтана.
— Мария! — женщина подлетает к нам и хватает Машу за руку. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Я тебя полчаса ищу! Обегала весь центр! У меня чуть сердце не остановилось!
— Я… — Маша начинает.
— Молчи! Вечно ты со своими выходками! Что скажет отец, когда узнает? Он и так…
— Простите, — я вклиниваюсь в ее монолог. — Она в порядке. Просто испугалась.
Валентина Сергеевна переводит на меня взгляд — и в нем вспыхивает раздражение.
— А вы кто?
— Я случайно проходила мимо. Увидела, что девочка плачет одна, решила посидеть с ней.
— Очень мило, — ее тон говорит об обратном. — Ну все, Мария, пошли. Нам еще...
— Подождите, — я делаю шаг к ней. — Можно вас на секунду?
Валентина Сергеевна хмурится, но отпускает Машину руку.
— Что такое?
Я отвожу ее в сторону, подальше от детских ушей, и говорю тихо, но твердо:
— Я понимаю, что вы переволновались. Но то, что вы сказали Маше — про маму, про то, что она была бы недовольна... — я качаю головой. — Это жестоко. И неправильно. Она ребенок. Она переживает потерю. Ей нужна поддержка, а не манипуляции.
Валентина Сергеевна выпрямляется, ее глаза сужаются.
— Простите?
— Дети в ее возрасте должны бегать, шуметь, иногда нарушать правила. Это нормальное развитие. Вместо того чтобы давить на нее памятью о матери, попробуйте…
— А ну-ка остановитесь, — ее голос становится ледяным. — Вы кто вообще такая? Какое вам дело до чужого ребенка?
— Я просто думаю, что...
— А вы не думайте. Не ваше это дело — думать. Тем более о чужом ребенке. — Она смеряет меня презрительным взглядом — и я вижу, как он скользит по моей фигуре, по пакету из магазина одежды, по стоптанным ботинкам. — Я работаю в этой семье уже три месяца. Я прошла проверку службы безопасности. Меня наняли профессионалы. А вы — случайная прохожая.
— Случайная прохожая, которая просидела с вашей подопечной сорок минут, пока вы ее искали, — не выдерживаю я.
— Ах вот как? — она поджимает губы. — Что ж, спасибо за помощь. Можете идти.
Она разворачивается, снова хватает Машу за руку и тащит ее прочь. Маша оглядывается на меня через плечо, и в ее глазах — такая тоска, что у меня сжимается сердце.
— Пока, — одними губами говорит девочка.
Я поднимаю руку в прощальном жесте.
— Пока, Маша.
Они скрываются в толпе.
Я стою у фонтана еще несколько минут, сжимая в руках пакет с блузкой и глядя им вслед.
Внутри странное чувство — смесь злости и беспомощности. Я же права. Я знаю, что права. Нельзя так обращаться с детьми, нельзя использовать смерть родителя как кнут.
Но Валентина Сергеевна тоже права.
Не мое это дело.
Вздыхаю и собираю салфетки с котиками. Одну — ту, на которой у Маши наконец получился почти ровный кот — засовываю в карман. Не знаю зачем. На память, наверное.
А потом иду дальше по торговому центру, уже не глядя на витрины с платьями.
Настроение, как говорит моя мама, «на нулях».
Ладно. Хватит о грустном. Через три дня у меня собеседование. Надо готовиться. Повторить методики развития, освежить в памяти возрастную психологию, придумать, что надеть к этой блузке.
Блузка, кстати, красивая.
И она мне идет.
Наверное.
Я вылавливаю свое отражение в очередной витрине и критически осматриваю. Так, стоп. Не начинай опять. Ты — нормальная. Ты — профессионал. У тебя есть опыт, рекомендации, терпение.
«И лишние килограммы», — услужливо подсказывает внутренний критик.
«Заткнись», — отвечаю я ему и решительно направляюсь к выходу.
Дома меня ждут чай, сериал и подготовка к собеседованию.
И может быть — совсем может быть — чуточка маминых пирожных.
Я их заслужила.
3 глава
Спустя три дня.
— Евгения… Когда вы можете приступить?
Несколько секунд я просто стою и смотрю на него.
Он что, серьезно? Тот самый человек, который минуту назад фактически назвал меня толстой — теперь спрашивает, когда я могу приступить?
Маша по-прежнему обнимает мои ноги, и я чувствую тепло ее маленьких ладошек сквозь ткань брюк. Она смотрит на отца снизу вверх с таким торжеством, будто только что выиграла войну.
В каком-то смысле — так и есть.
— Завтра, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Я могу приступить завтра.
Ермаков чуть приподнимает бровь. Кажется, он ожидал, что я начну торговаться или возьму время на раздумья. Но чего тут думать? У меня нет работы уже полгода, сбережения тают, а мама все чаще намекает, что «может, вернешься в садик, Женечка, там хотя бы стабильность».
Нет уж. Только не обратно в садик.
— Хорошо, — Ермаков кивает и делает жест в сторону дивана. — Тогда обсудим условия. Присаживайтесь.
Я пытаюсь сделать
