шаг, но Маша не отпускает.
— Маша, — его голос становится строже, — отпусти Евгению. Нам нужно поговорить.
— Не-а, — она мотает головой, и ее хвостики смешно подпрыгивают. — Вдруг ты ее прогонишь и передумаешь.
— Я не передумаю.
— Точно-точно?
— Точно.
Маша с подозрением щурится на отца, но все-таки разжимает руки. Правда, отходит недалеко — плюхается на диван рядом со мной, так близко, что иногда я чувствую ее ручку.
Ермаков опускается в кресло напротив. Андрей Викторович бесшумно появляется рядом с планшетом наготове — видимо, собирается что-то записывать.
— Итак, — Ермаков откидывается на спинку кресла и складывает руки, — проживание. Я не требую, чтобы вы жили здесь постоянно.
Я моргаю. В объявлении это не уточнялось, и я, честно говоря, готовилась к худшему.
— Однако, — продолжает он, — вы должны понимать, что Маша требует много внимания. Очень много.
— Неправда! — возмущенно пищит Маша рядом со мной. — Я вообще не требую! Я очень хорошая и не доставлю тебе проблем…
Ермаков бросает на дочь взгляд, в котором мешаются раздражение и что-то похожее на нежность.
— Маша, помолчи.
— Но па-а-ап...
— Маша.
Она надувает щеки, но замолкает. Я чувствую, как она сердито сопит мне в плечо.
— Ваш рабочий день, — Ермаков снова переводит взгляд на меня, — будет зависеть от моего расписания и Машиных занятий. Школа, кружки, репетиторы. Если вы освобождаетесь после девяти вечера, я организую машину до вашего дома. Это будет либо Андрей, либо мой водитель.
Машину. До дома. Он говорит об этом так буднично, будто речь идет о вызове такси, а не о личном водителе.
— Хорошо, — киваю я, стараясь не выдать своего удивления.
— Бывают ситуации, — продолжает он, — когда мне приходится задерживаться. Деловые ужины, мероприятия, командировки. В таких случаях — или если предстоит какой-то праздник — вам придется оставаться дольше. Для этого есть гостевая спальня.
Гостевая спальня. В квартире, которая занимает целый этаж. Разумеется, у них есть гостевая спальня. Наверное, даже не одна.
— Это не проблема, — говорю я.
Маша рядом со мной тихонько хихикает и шепчет:
— Там кровать огромная. И телевизор на стене. И ванна с пузырьками.
Ермаков бросает на нее предупреждающий взгляд, но ничего не говорит.
— У вас будут выходные, но скорее всего, плавающие. Либо если вам нужно, говорите, мы договоримся. Я не люблю лишних людей рядом с дочерью и у себя дома, потому няня у нас всегда одна. Что касается обязанностей, — он чуть подается вперед, — у нас есть повар и приходящие уборщицы. Так что готовить и убирать — не ваша основная задача.
У них есть повар. Конечно у них есть повар. Почему бы и нет.
— Однако, — его голос становится жестче, — я хочу, чтобы вы понимали: няня должна уметь все. Если повар заболеет — вы накормите Машу. Если уборщица не придет — вы справитесь. Если понадобится — постираете, погладите, почините порванную куклу. Вы должны быть готовы ко всему.
Я едва сдерживаю усмешку.
Он думает, это сложно? Он вообще представляет, что такое работать в детском саду? Двадцать пять детей, одна нянечка на больничном, вторая опаздывает, повариха ругается, что каша пригорела, а у Пашки и Виточки температура и надо срочно звонить родителям, потому что они плачут и этот плач подхватывают остальные… Вместе с возможными вирусами…
— Это не проблема, — повторяю спокойно.
Ермаков смотрит на меня долгим изучающим взглядом. Пытается понять, блефую я или нет. Видимо, решает, что нет, потому что едва заметно кивает.
— Хорошо. Андрей Викторович пришлет вам договор на почту сегодня вечером. Ознакомьтесь, подпишите, завтра привезете. — Он делает паузу. — Есть вопросы?
Вопросов у меня миллион. Какой у Маши распорядок дня? Есть ли аллергии? Что она любит, чего боится, с кем дружит? Как давно умерла ее мама и как семья справляется с потерей?
Но это все можно выяснить потом.
Сейчас меня волнует другое.
— Не вопрос, — говорю медленно. — Пожелание.
Брови Ермакова чуть приподнимаются.
— Пожелание?
— Да.
Маша рядом со мной притихла. Даже Андрей Викторович перестал печатать что-то в планшете и смотрит на меня с любопытством.
Я делаю глубокий вдох.
«Не лезь, — говорит голос в моей голове, подозрительно похожий на голос Валентины Сергеевны. — Не твое дело».
Но это теперь мое дело. Я буду заботиться об этом ребенке. И я не позволю, чтобы кто-то причинял ей боль.
— Я хочу, чтобы вы уволили Валентину Сергеевну. Если еще не уволили, конечно.
Пауза.
Ермаков смотрит на меня без выражения.
— Валентину Сергеевну, — повторяет он ровно. — Вы имеете в виду предыдущую няню?
— Да.
— Она уже не работает на меня. С того дня, когда потеряла Машу.
О. Ну... хорошо. Но этого недостаточно.
— Я имею в виду — без рекомендаций.
Теперь в его взгляде появляется что-то новое. Интерес? Раздражение? Сложно сказать.
— Почему?
Маша дергает меня за рукав и шепчет:
— Женя, не надо…
Но я качаю головой.
— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.
4 глава
— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.
Слова повисают в воздухе.
Ермаков молчит. Его лицо по-прежнему непроницаемо, но я замечаю, как чуть дрогнула мышца на скуле. Как сузились глаза. Как пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в кулак.
Андрей Викторович застыл с планшетом в руках, явно не зная, записывать это или делать вид, что ничего не слышал.
Маша вжимается мне в бок и молчит. Кажется, даже дышать перестала.
Проходит пять секунд. Десять.
Наконец Ермаков переводит взгляд на дочь, и его голос звучит неожиданно мягко:
— Солнце, поднимись наверх. Собери все, что хотела взять с собой.
Маша вскидывает голову.
— Но пап...
— Через пятнадцать минут мы едем в кино, я не забыл, — он чуть улыбается, и эта улыбка меняет все его лицо. Он вдруг становится... человечнее. — Ты же хотела на тот новый мультик? Про дракона?
— Правда? — Машины глаза загораются. — Правда поедем?
— Правда. Но сначала мне нужно поговорить с Евгенией. Наедине.
Маша смотрит на меня, потом на отца, потом снова на меня. В ее взгляде мелькает беспокойство.
— Ты ее не прогонишь?
— Не прогоню.
— Точно-точно?
— Маша.
Она вздыхает — тяжело, по-взрослому — и сползает с дивана.
— Ладно. Но если ты ее обидишь, я с тобой разговаривать не буду. Целый день. Нет, целую неделю!
И убегает вверх по лестнице, сверкая пятками.
Я смотрю ей вслед и чувствую странное тепло в груди. Кино. Он везет ее в кино. Не отправляет с водителем, не поручает
