помощнику — сам. Значит, не такой уж он холодный и отстраненный, каким показался вначале.
В любом случае — хорошо. Ребенку нужен отец. Особенно когда мамы больше нет.
— Андрей, — Ермаков даже не поворачивает головы, — оставь нас. Если у малышки будет тяжелая сумка, возьми ее.
Помощник кивает и бесшумно исчезает куда-то в глубину квартиры. Мы остаемся одни.
Ермаков подается вперед, упираясь локтями в колени, и смотрит на меня в упор.
— Что именно она сказала?
Его голос изменился. Исчезла та снисходительная холодность, с которой он разговаривал со мной раньше. Теперь в нем слышится что-то другое. Напряжение? Тревога?
Я выдерживаю его взгляд.
— Я не знаю всех деталей, не слышала сама это. Только то, что Маша рассказала мне, когда я нашла ее у фонтана.
— И что она рассказала?
Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется повторять эти слова. Но он должен знать.
— Маша убежала от няни, потому что та сказала ей… — я запинаюсь, подбирая формулировку. — Что раз ее мама умерла, ей нужно быть поспокойнее. Повежливее. Потому что ее теперь некому жалеть.
Пауза.
Я вижу, как меняется его лицо. Как что-то мелькает в серых глазах — что-то темное, болезненное. На долю секунды маска трескается, и за ней оказывается живой человек. Человек, который потерял кого-то очень важного.
А потом маска возвращается на место.
Но руки — руки все еще сжаты в кулаки.
— Понятно, — произносит он наконец. Голос ровный, но я слышу, каких усилий ему это стоит. — Спасибо, что рассказали.
— Вам не за что меня благодарить.
— Есть за что, — он откидывается назад в кресле и проводит ладонью по лицу. Жест усталый, почти беззащитный. — Вы просидели с моей дочерью сорок минут. Успокоили ее. Не прошли мимо.
Он лезет во внутренний карман пиджака, и я вдруг понимаю, что он собирается сделать.
— Сколько я вам должен?
Ну разумеется.
Я качаю головой.
— Ничего.
Он замирает с бумажником в руке.
— Простите?
— Вы мне ничего не должны, — повторяю спокойно. — Я помогала не из-за денег.
— Тогда почему?
Я пожимаю плечами.
— Потому что увидела потерявшегося ребенка. Маленькую испуганную девочку, которая сидела одна и плакала. Мимо шли десятки людей, и никто не остановился.
Он смотрит на меня долго, изучающе. Так, будто видит впервые.
Наверное, так и есть. Сперва он увидел неуклюжую девицу, которая не вписывается в его картину мира, где даже няни должны выглядеть с обложки. А сейчас…
Видимо, наконец, заметил во мне что-то еще.
— Знаете, — произносит он медленно, — вы только что вдребезги разбили мое первоначальное впечатление.
Я приподнимаю бровь.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо, — он чуть кривит губы в подобии улыбки. — Первоначальное впечатление было ошибочным. Я судил по… — он делает неопределенный жест, — по внешним признакам. А нужно было обратить внимание на профессионализм…
Это что, извинение? От Ермакова? От человека, который десять минут назад смотрел на меня как на пустое место?
Я молчу, не зная, что ответить.
— Моя жена, — он вдруг говорит это слово, и я вижу, как оно дается ему с трудом, — умерла два года назад. Маша… тяжело это переживает. Мы оба тяжело переживаем. Но она — ребенок. Ей сложнее.
Я киваю.
— Я понимаю.
— Нет, — он качает головой. — Вряд ли вы понимаете. Но это и не нужно. Нужно только одно: чтобы рядом с моей дочерью был человек, который не будет использовать ее боль как инструмент. — Его взгляд становится острым. — Вы справитесь?
Это не вопрос. Это вызов.
Я выдерживаю его взгляд.
— Справлюсь.
Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он кивает — коротко, решительно — и поднимается.
— Завтра в два часа дня буду вас ждать. Обычно работа няни начинается после школы Маши. Или с восьми утра в выходные. Андрей пришлет все ваши обязанности. И прочтите договор, если что-то не устроит, обсудим.
— Хорошо, — я тоже встаю.
Он фыркает.
— Да уж. — Он делает паузу и добавляет: — Валентина Сергеевна не получит рекомендаций. Вы правы. Человек, способный сказать такое ребенку, не должен работать с детьми.
Я чувствую, как что-то внутри меня расслабляется. Я даже не заметила, насколько была напряжена.
— Спасибо.
— Это вам спасибо, — он смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на уважение. — До завтра, Евгения.
— До завтра.
Я иду к выходу, и у самой двери оборачиваюсь.
Он стоит посреди этой огромной гостиной — высокий, широкоплечий, в своей дорогой рубашке с закатанными рукавами. Хозяин мира, который может купить все и всех.
Но дочь свою он повезет в кино сам.
Может, он не так уж и плох.
Или я просто слишком быстро начинаю думать о людях хорошее.
Двери лифта закрываются за мной, и я наконец выдыхаю. Прислоняюсь спиной к зеркальной стене и закрываю глаза.
Я получила работу.
Я получила работу у самого невыносимого человека, которого встречала в жизни.
Я получила работу няней у девочки, которая потеряла маму и отчаянно нуждается в ком-то, кто будет просто рядом.
Надеюсь, что у меня все получится.
Очень надеюсь.
5 глава
Ключ привычно заедает в замке, и я дергаю дверь на себя, одновременно поворачивая его влево. Есть. Сколько раз говорила маме — надо вызвать мастера. Но она только отмахивается:
«Женечка, зачем деньги тратить, если и так работает?»
Так — это с танцами и заклинаниями. Но ладно.
— Мам, я дома!
— Я на кухне! — доносится в ответ. — Ужин почти готов!
Запах жареной картошки с луком обволакивает меня еще в прихожей, и желудок немедленно напоминает, что я сегодня почти ничего не ела. Стакан воды в пентхаусе не в счет.
Пентхаус. Точно. Я до сих пор не могу поверить, что это произошло.
Скидываю ботинки, вешаю куртку на единственный свободный крючок — остальные заняты маминым барахлом — и иду на кухню.
Наша кухня — это шесть квадратных метров, в которые каким-то чудом впихнули плиту, холодильник, стол на двоих и бесконечное количество баночек с вареньем. Мама стоит у плиты, помешивая картошечку в сковородке, и оборачивается ко мне с таким выражением лица, что я сразу понимаю — допрос неизбежен.
— Ну? — она вытирает руки о фартук с веселенькими ромашками. — Рассказывай!
— Дай хоть сесть.
— Садись-садись, — она машет рукой на стул. — И рассказывай. Взяли?
Я опускаюсь на стул и не могу сдержать улыбку.
— Взяли.
— Женечка! — мама всплескивает руками и чуть не роняет лопатку в сковородку. — Господи, какое счастье! Я же говорила! Говорила, что все получится!
Она бросается меня обнимать, и я утыкаюсь носом в ее плечо,
