дежавю...
Но только в той его части, когда тебе можно плакать.
Глава 24 Чакры и мантры
Тимур
Василиса показывает мне фото на экране.
Качество не очень....
Сфотографировала бумажную фотографию на телефон.
Там она, довольная, стоит в пуантах.
Балерина!
– А это мы в ДК Щелкунчика ставили... Это я, если что.
– Вижу – улыбаюсь, разглядывая.
Мелкая ещё совсем, беззубая.
И такая же прикольная стрекоза!
– Это мама рядом? Настоящая?
Кивает, с теплой улыбкой глядя на фотографию. Мне кажется, она ласкает её глазами – настолько нежный я вижу взгляд.
– Вы похожи...
– Правда? – с надеждой в голосе.
Словно я ей самую приятную вещь в мире сказал.
– Да, очень.
– Спасибо... – сглатывает, снова смахивая слёзы.
Но это – добрая грусть.
Она здесь к месту, в отличие от того неадекватного состояния, что было до.
– А то была – изображаю пальцами телефон – злая мачеха, да?
Хмурится, гася экран.
А я снова аккуратно забираю из её пальцев смартфон.
– Не надо так говорить. Пожалуйста. Она не злая. Просто... Характер такой.
Скептически дергаю бровью.
– Она всегда обо мне заботилась. С детства.
– М–м–м-м.
– Это правда – судорожно, будто опять задыхаясь. – Она правда заботилась.
– Слишком много "правды" на несколько предложений. Меня убеждаешь, или себя?
Вздыхает.
– Она забрала меня, когда мне было семь... Мама... Ну, в смысле, моя родная мама, в аварию попала. У неё с сердцем были проблемы. И за рулем случился инфаркт. А я даже не пожила особо в детском доме. Благодаря ей, понимаете? Ничего плохого там не увидела.
Закуриваю.
Глядя в небо, выдыхаю дым...
Звездно.
И мы оба смотрим наверх, пока рядом уютно потрескивают поленья в недостроенной печи.
– Говоришь чужими словами.
– Нет!
– "Ничего плохого не увидела, благодаря мне". Это прям очевидно.
Василиса замолкает, смутившись.
Потому что правда.
Одна и та же риторика.
И ведь идеальная стратегия, чё...
Если взращивать в ребёнке должника – он потом всю жизнь расплачиваться будет.
– Но какая разница? – спрашивает тихо. – Даже если говорила. Это правда...
Большая разница, блять!
У меня аллергия на таких людей.
Потому что вся эта «сказка про семью» разбивается вдребезги, когда выбывает основной персонаж, который тащит всё на себе.
И получается...
Пока "локомотив" прёт – семья есть.
Как только он ломается – никакой семьи–то, оказывается, не было, и "сам дурак".
И, вроде, не моё это дело, но...
Злит!
И оградить, дурочку, хочется от такой вот мутной херни.
Прижимаю её к себе за плечо.
– Наивная ты пока.
– Дура, так и скажите. И все у меня не так, как у людей – улыбается.
Нет. Так не скажу.
Она вообще сейчас немного другая.
Словно сняли весь защитный слой, а под ним теперь та самая балерина из Щелкунчика.
Сказочная девочка.
Не хочется её обижать...
Беречь хочется.
Замолчав, слушаем, как и из дома по соседству громко играет музыка.
Там праздник...
И веселая песня очень скоро сменяется на медляк.
– А давай танцевать... – тяну Василису к себе, касаясь нежных пальцев.
– Но я не умею – смущается. – Разучилась уже...
– А уметь не нужно. Нужно просто довериться.
– И это не умею тоже... – вздыхает. – Сломана функция.
– Помогу – сглатываю. – Научу. Починю.
И, кажется, мы говорим совсем уже не про танец.
Ещё и эта музыка...
Под неё только медленно и с чувством трахаться, сладко мучая друг друга на грани и не давая кончить.
А мне хочется от неё и с чувством...
И медленно...
Всего хочется!
Василиса неуверенно поднимается на ноги.
Не отрывая от неё взгляда, кладу её ладони себе на плечи, свои – ей на талию.
И мы танцуем, медленно двигаясь и глядя друг другу в глаза.
От её открытого взгляда – мне башню сносит!
Бесхитростно, честно, прямо...
Это, наверное, как с голой душой танцевать, касаясь её силуэта руками.
И в груди моей, в довесок к желанию, рождается первобытный трепет.
Ты ведь хотел душу, Байсаров?
Вот она.
Держи.
Прямо в твоих руках.
И отпустить её сейчас – невыносимо...
Прикрываю на мгновение глаза, позволяя себе ритмично двигаться.
Это даже похоже отчасти на секс...
Не движениями, конечно.
Но той составляющей, которая окутывает вас изнутри, привязывая друг к другу, чтобы получить ещё...
И ты горишь.
И она горит.
А напряжение между вами вибрирует, требуя выхода.
Сглатываем одновременно, облизывая губы, словно подумали об одном. В висках тарабанит, в паху ноет от желания...
Ну...
Целуй же, Байсаров!
И в её взгляде я вижу то же желание, которое сжирает меня.
Зависая на её губах, наклоняюсь ниже...
Ловлю взволнованное дыхание...
Между нами остаются лишь миллиметры.
Но Василиса вдруг растерянно отворачивается и кладёт голову мне на грудь, съезжая в последний момент.
А...
Всё равно не отпущу!
Прижимаю наглее, зарываюсь носом в её волосы. Чувствую, как оглушительно херачит под ребрами сердце.
Не тороплю.
Не пугаю...
И сам не понимаю, что за чертовщина творится внутри.
Почему в груди немеет?
От чего так тошно?
И от чего, одновременно, так нереально хорошо внутри?
– С тобой, Василис, всё охуенно! – шепчу ей на ушко. – Всё слишком так. Это просто мир вокруг сошел с ума. Слышишь?
Отчаянно кивает, держась за мои плечи.
Мне кажется, её снова накрывает.
И когда обрывается музыка, я скорей завожу её домой.
Делаю нам горячий чай. Врубаю фильм. Укутываю одеялом.
Не хочу, чтобы её опять накрыло...
И, мучаясь с благородным стояком в штанах, наблюдаю, как её отрубает на диване под аккомпанемент какого–то фильма...
А я слепо смотрю в экран, медитируя на свои чувства.
В груди истошно тарабанит взбесившееся сердце.
У
