используя ветки, тряпки и прочий «строительный материал», доступный детям.
Нашлось множество историй из прошлого, скрытых в глубине моей памяти и разбуженных местами из детства, а также присутствием мужчины, при котором страшно было молчать. Ибо мысли и чувства, что атаковали при этом, грозили столкнуть в бездонную пропасть. Приходилось заглушать их зов собственным бормотанием и натужно смеяться в подходящих моментах.
– По сравнению с твоим мое детство было ужасно скучным. Даже и вспомнить-то нечего, – смеется Глеб, и мне чудится в этом чуть хрипловатом звуке безмятежность.
– Как? Ты же мальчишка! Неужели вы не жгли костры и не кидали в них петарды или на худой конец пластиковые бутылки? – искренне удивляюсь я. – Не стреляли из рогаток, не записывали мяч на крышу?
Ловлю понимание, что в прошлом мы ни разу не обсуждали подобные темы. Любили друг друга – да, наслаждались каждой секундой, планировали будущее, работали над прекрасным настоящим, а вот на то, чтобы так, неспешно и без всякого подтекста болтать, времени не находилось.
В столице всегда приходилось бежать. Нестись, сломя голову, чтобы, не дай Бог, никто тебя не обогнал и не занял место под солнцем. Толкались локтями, вырывая в этой гонке крупицы времени друг на друга и не замечая, что движемся в никуда.
– Дети на Рублевке не жгли костры, – с долей грусти улыбается Арсеньев. – Меня с четырех лет возили на занятия скрипкой, бальные танцы, английский, французский и прочую лабуду, которую мать считала необходимой наследнику великой фамилии.
– Бр-р-р, жуть, – передергиваюсь я, наполненная искренним сочувствием к Глебу.
Точнее – к маленькому четырехлетнему мальчику, с пронзительно-бирюзовыми глазами и наверняка аккуратно подстриженными светлыми волосами, из которого мать упорно растила утонченного аристократа. Просто потому, что была повернута на своей родословной. Безусловно великой и от того удушающей. Не позволяющей людям жить так, как им хочется и быть теми, кем они хотят быть.
– Ну, я уже пережил это свое жизненное разочарование, – спокойно жмет широкими плечами Арсеньев. – Перебунтовал. В двенадцать в пику матери забросил всю эту муть и занялся смешанными единоборствами. Отец тогда неожиданно поддержал, заявив, что не дело здоровому парню скакать в трико и пиликать на скрипке. А в восемнадцать я взял его фамилию и ушел делать свой бизнес. Не без помощи, конечно, но все же.
Я в курсе, что Эмма Викторовна, утонченная скрипачка, была вынуждена выйти замуж за бандита – такие тогда были времена. Благо отец Арсеньева действительно ее любил и даже боготворил. Но вот расплачиваться за мезальянс пришлось Глебу. Теми самыми «аристократическими» занятиями, детством без хулиганства и, что самое страшное, нашей дочерью.
– А что теперь? – решаюсь спросить. – Что насчет Вики?
Мне страшно представить, что будет, если мать Глеба узнает про нашу дочь. Не дефектную, а вполне себе здоровую девчушку. Красивую и жизнерадостную. Каток по имени Эмма Викторовна только выглядит миниатюрными, а на деле давит, никого не щадя. Мне ли не знать.
Все это время я ставила ей в вину отказ от родства с нами и деньги, выданные на аборт, и только сейчас задумалась в ужасе: а что, если она признает нас? Потребует дать Вике фамилию Платова и возьмется за ее воспитание? Потребует достойно взрастить наследницу и отберет ее у меня?
Руки, перебинтованные и покрытые свежим слоем мази, начинают откровенно трястись. Кожу покалывает страх, оставляя на ней микроскопические, невидимые глазу ранки. И сквозь них в меня просачивается паника.
– Я не отдам дочь, – хриплю, глядя на Арсеньева распахнутыми в диком ужасе глазами.
Хочется немедленно выхватить свою кроху из коляски и бежать так далеко, быстро и долго, насколько хватит сил. Инстинкты сильнее разума, и вот я уже дергаюсь вперед, врезаюсь в могучее тело Глеба, пытаясь оттолкнуть и пробить себе доступ к дочери.
Сильные руки ложатся на плечи, стискивают, ловко разворачивают и прижимают спиной к твердому торсу. Крепко. Надежно. Тепло. А после одна ладонь перемещается мне на живот, фиксируя, а вторая нежно гладит кожу возле скулы. И какая из них обездвиживает меня надежнее, я сказать не могу.
– Вика – только наша с тобой дочь, – шепчет Глеб рядом с моим виском, успокаивающе и в то же время время твердо. Убедительно. А я, хоть все еще и не могу расслабиться до конца, откидываю голову на крепкое плечо, позволяя Арсеньеву говорить, а себе слушать. – И только мы будем решать, как ее растить и воспитывать. Никого больше я в нашу семью не пущу, Лера, – рокочет с намеком. И мне слышится в этом вибрирующем опасном звуке угроза.
Что он имеет в виду? Точнее – кого? Намекает, что не позволит мне построить отношения с другим мужчиной? Так я в данный момент далека даже от мысли об этом.
– Мы не семья, – возражаю слабо, но Глеб лишь сильнее стискивает меня. Выдыхает воздух протяжно прямо мне в волосы, потом втягивает сквозь них кислород.
Меня же бьет током. И я во всю силу внутреннего голоса верещу, что это от страха. Или напряжения. Но никак не от близости мужчины, единожды предавшего. Мужчины, который держал мое сердце в руках и клялся сберечь, но разбил легко и играючи. В тот самый день, когда я узнала, что ношу его продолжение под сердцем.
Слез уже давно нет. Зато трясет меня словно от озноба.
– Отпусти, – прошу тихо. Так прочувствованно, что только только бездушный бы не ослабил хватку.
– Лера… – зовет болезненно Глеб и позволяет отойти на шаг.
– Не надо, Глеб, – качаю головой. В груди свербит и скребется. Так хочется поверить сладким словам, окунуться в легкую жизнь, дать случиться тому, что так настырно просится наружу. Вот только цена за слабость непомерно высока. Делить мужчину с другими я не умею, делать вид, что ни о чем не знаю – тем более. А наступить себе на горло ради сытой, беззаботной жизни я не смогу, да даже пытаться не стану! – Давай оставим прошлое в прошлом, – мой голос ломается.
– Хорошо, Лера, – на дне казалось бы безмятежной морской лазури я вижу темные воронки, которые засасывают. Крадут кислород и не позволяют выпутаться. – Прошлое я трогать не буду. Но ковать наше будущее ты мне не запретишь.
Остаток прогулки пролетает мимо меня. Слишком глубоко утянул водоворот мыслей. С одной стороны я бесконечно благодарна Арсеньеву за помощь и
