от двух до четырёх. У вас — четыре и два.
— Это в пределах нормы!
— Это на границе нормы. Это — риск.
— Какой риск?! Это холодильник, а не ядерный реактор!
Ирина Петровна смотрит на меня.
Холодно.
Как тот холодильник.
— Вы хотите оспорить результаты проверки?
— Я хочу понять, что происходит.
— Происходит проверка. По жалобе. Анонимной.
— Кто написал жалобу?
— Анонимную. Это значит — без имени.
— Я понимаю, что значит «анонимную». Но кто-то же её написал?
— Это не имеет значения. Жалоба — есть. Проверка — была. Нарушения — найдены.
Смотрю на неё.
Она — робот.
Московский робот в человеческом теле. Инструкции, правила, штрафы. Никаких эмоций. Никакого сочувствия. Просто — работа.
— Общая сумма штрафов, — говорит она, — двести семьдесят тысяч рублей.
— Двести семьдесят?!
— Плюс — предписание об устранении нарушений. Срок — две недели. Если не устраните — повторная проверка и возможное закрытие.
Закрытие.
Слово бьёт как пощёчина.
Двадцать лет — и закрытие.
— Ирина Петровна, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Давайте обсудим.
— Что обсуждать?
— Ситуацию.
— Ситуация ясна. Нарушения есть. Штрафы есть. Предписание есть.
— Но может быть... альтернатива?
Она смотрит на меня.
Долго.
Внимательно.
— Какая альтернатива?
— Ну... — я замолкаю. — Вы же понимаете.
— Нет. Не понимаю. Объясните.
Смотрю на неё.
Она — не понимает?
Или — делает вид?
В Москве никогда не знаешь.
— Ладно, — говорю. — Забудьте. Выпишите штрафы. Мы заплатим.
Она кивает. Выписывает. Уходит.
Трое роботов — вместе с ней.
Я остаюсь.
На кухне.
С Давидом.
С Лией.
С двумястами семьюдесятью тысячами рублей штрафов.
— Батоно, — говорит Давид. — Что теперь?
— Теперь — работаем. Устраняем нарушения. Платим штрафы.
— А Ашот?
— А что — Ашот?
— Он же это устроил.
— Наверное.
— И что — так и оставим?
Смотрю на Давида.
На его руки — которые могут и хлеб месить, и... другое.
— Оставим, — говорю. — Месть — не наш стиль.
— А какой наш стиль?
— Выжить. Работать. Быть лучше.
Давид качает головой.
— Вы слишком добрый, батоно.
— Может быть. Но так — правильно.
— Для кого?
— Для меня.
Он уходит.
Я остаюсь.
Лия подходит.
— Двести семьдесят тысяч, — говорит она.
— Да.
— У нас есть?
— Есть.
— На счету ресторана?
— На моём.
Она смотрит на меня.
— На твоём личном?
— Да.
— Откуда?
Молчу.
Потому что откуда — это отдельный вопрос. Откуда деньги у человека с четырьмя семьями? Оттуда — где считают копейки, экономят на всём, откладывают на чёрный день.
Чёрный день — наступил.
— Гоги, — говорит Лия. — Мы поговорим.
— Я знаю.
— Сегодня.
— Хорошо.
— Вечером.
— Хорошо.
— И ты мне всё расскажешь.
Молчу.
Потому что — не расскажу.
Ещё — не готов.
Ещё — не время.
Ещё — боюсь.
Белый медведь — где-то там, в Арктике, во сне — качает головой.
Разочарованно.
Терпеливо.
Но — разочарованно.
— Хорошо, — говорю я. — Вечером.
И ухожу.
В зал.
К гостям.
К работе.
К жизни, которая — продолжается.
Несмотря ни на что.
Несмотря на штрафы.
Несмотря на ложь.
Несмотря на — всё.
Москва.
Город роботов.
Где все — заняты.
Где все — важные.
Где все — одиноки.
Даже те, у кого четыре жены.
Особенно — те.
Глава 3. Карелия, или дорога домой туда, где можно перестать притворяться человеком
Десятое января.
М18. Трасса «Кола». Тысяча километров на север — к краю мира, к тишине, к женщине, которая никогда не спрашивает «когда вернёшься».
Но сначала — BMW. Потому что Тундра в Истре. Потому что я идиот, который не планирует ничего заранее. Потому что живу четырьмя жизнями и путаюсь, в какой машине в каком городе.
BMW летит по МКАД. Сто сорок. Сто шестьдесят. Москва позади — серая, бетонная, пропитанная выхлопными газами и чужими амбициями. Впереди — Подмосковье. Истра. Дом Марины. Где стоит Тундра. Чёрная, надёжная, с мотором, который не боится морозов.
Музыка выключена. Радио выключено. Только шум двигателя — ровный, гипнотический, как дыхание спящего зверя. Шуршание колёс по снегу — белому шуму вторит белый снег за окном. И мои мысли. Громкие. Навязчивые. Как гости, которых не звал, но которые всё равно пришли, уселись за стол и требуют внимания.
Всё прошло хорошо.
Эта фраза крутится в голове, как молитва. Как заклинание. Как попытка убедить себя, что я не полное чудовище. Что я могу дать счастье. Пусть по кусочкам. Пусть четвертинками. Но могу.
Всё прошло хорошо.
Более чем хорошо.
Идеально.
Тридцать первое декабря — Лия.
Индейка получилась божественной. Давид — не просто повар, он — алхимик, превращающий мёртвую птицу в нечто, достойное последнего ужина перед концом света. Двенадцать килограммов мяса, фаршированного яблоками, черносливом, орехами. Кожа — золотистая, хрустящая. Внутри — нежность, сок, аромат, который пропитал весь дом.
Стол ломился. Не метафора — буквально прогибался под тяжестью блюд, скрипел, как старик под ношей.
Сациви — курица в ореховом соусе. Белая, как первый снег. Нежная, как всё, что боишься сломать. Тающая на языке, оставляющая послевкусие детства, Тбилиси, бабушкиных рук, замешивающих тесто.
Пхали — три цвета на одном блюде. Зелёное из шпината. Красное из свёклы. Жёлтое из фасоли. Как светофор, только вкусный. Каждый шарик обвален в зёрнах граната — красные капли, как кровь, как жизнь, как всё, что течёт и пульсирует.
Лобио — фасоль с травами. Острая. Согревающая. С кинзой, с чесноком, с аджикой, которую Лия делает сама, по рецепту моей матери. Я не говорил ей, что рецепт мамин. Она узнала сама — когда мы были в Тбилиси, двадцать лет назад, на нашей свадьбе. Мама показала. Лия запомнила. С первого раза. Повторяет каждый год. Безупречно.
Бадриджани — рулетики из баклажанов, фаршированные ореховой пастой. Фиолетовые снаружи, кремовые внутри. С зеленью сверху — кинзой, укропом, петрушкой. Красиво. Как картина. Как всё, что Лия делает — безупречно.
Харчо в огромной супнице — той самой, фамильной, которая досталась ей от бабушки. Суп густой, тёмный, ароматный. Говядина тает. Рис разварен. Ткемали даёт кислинку. Чеснок — остроту. Хмели-сунели — ту самую грузинскую ноту, которую невозможно спутать ни с чем.
Хачапури по-аджарски — лодочки из теста. С яйцом в центре. С сыром вокруг. Горячие. Дымящиеся. Масло стекает по краям. Сыр тянется, как совесть у человека, который врёт двадцать лет, но всё ещё надеется, что простят.
Салаты.
Оливье — священное блюдо советского Нового года. Без него не бывает праздника. Как без ёлки. Как без курантов. Лия делает по рецепту своей бабушки: варёная колбаса, маринованные огурцы, горошек, картофель, яйца, майонез. Каждый ингредиент нарезан кубиками идеального размера. Миллиметр в миллиметр. Я смотрю,
