Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 141
— Может. Но никогда не обходится!
— А вдруг на этот раз обойдется? — говорю я почти неслышно, поскольку не доверяю своему голосу.
Мама швыряет на стол салфетку.
— Я знала, что этот твой Крис Пудель до добра не доведет! Но уже слишком поздно: Сол ни за что не примет тебя обратно!
Думаю о Соле. Хочется пронзительно завизжать: «Да у него сиськи больше моих! А язык вообще как у муравьеда!»
Поскольку вслух я ничего не отвечаю, мама резко меняет позу под названием «бедная я, бедная», и в ее взгляде появляется осуждение.
— Я ничего не понимаю, Натали, — говорит она. — Ты ведь даже не объяснила, что же такого ты там натворила. Должно быть, действительно что-то ужасное, раз Мэттью так с тобой поступил!
Я не вполне уверена, что она имеет в виду: то ли что мое преступление и в самом деле настолько тяжелое; то ли жалеет бедняжку Мэтта из-за душевных страданий, которые ему пришлось пережить, сдавая меня «Балетной полиции». Мну в руках салфетку до тех пор, пока та не становится невидимой человеческому глазу. И мямлю в ответ:
— Я сделала несколько глупых ошибок.
— Каких ошибок? Должно быть, в высшей степени глупых, раз случилось такое!
Рассказываю о Мел и статье в «Сан».
Она хватает воздух ртом:
— Надеюсь, не та Мел, что с нашим Тони?
— Та самая. Что с нашим Тони.
Шейла Миллер хватает салфетку со стола и швыряет ее, уже во второй раз, прямо на шоколадный мусс, — признак того, как сильно она расстроена. Мама всегда считала ужасно дурной манерой оставлять что-либо в тарелке, а нарушителей правила неизменно упрекала: «Вас ваша мама вообще чему-нибудь в детстве учила?!»
Когда она снова заговаривает, ее голос превращается в тихий хрип. (Я называю такой голос «онкологическим».)
— Натали, как ты могла? Какое безрассудство, какое невиданное безрассудство. Не могу поверить, что ты можешь быть такой безрассудной. Какой стыд для Мел! И для…
Когда мама произносит «Тони» в миллиардный, по самым скромным оценкам, раз за последние шесть минут, я чувствую, как жгуче острая слеза прорезает мне грудь: так явственно, словно от тела отламывается кусок. И прежде чем я понимаю, что происходит, печенка с луком плюс картофельное пюре уже стекают по стене, а я ору так громко, что соседям совершенно незачем пользоваться стаканом для подслушивания.
— Ну, почему, почему всегда Тони? Меня сейчас стошнит! Тони — то! Тони — это! Такой, блин, весь распрекрасный, а я — всего лишь жалкая, презренная неудачница… — злюсь на себя за то, что, даже теряя самообладание, пользуюсь словами типа «презренная», — Так вот, мамуля, послушай теперь ты меня! Не такой уж он расчудесно-распрекрасный, этот твой Тони. Почему бы тебе ни спросить кое о чем у своего сокровища? Пусть-ка он расскажет о своей кровной, блин, дочери, существование, блин, которой он держит в тайне целых, блин, одиннадцать лет; вот-вот, пусть расскажет. Такой, блин, весь безупречный, подцепляет такую же безупречную, блин, женщину, а?! Сочную, сладкую такую девочку, в своей гребаной Австралии. Что может быть удобнее, а? Раз в год она посылает ему фото и не требует с него денег. А он зарывает в землю ошибки юности и живет своей безупречной жизнью сраного гедониста, ездит на авто, весь такой преуспевающий, такой…
— Натали, — прерывает меня мама очень тихим голосом.
Мои челюсти защелкиваются, словно пара кастаньет; реальность происходящего бьет с силой несущегося на полной скорости многотонного грузовика. Я в ужасе не могу отвести от мамы глаз. По комплекции маму можно сравнить с большим бочонком, но в этот момент она выглядит крошечным лилипутом в стране великанов: маленьким таким чурбанчиком перед мешаниной из пюре и лука, сползающей по стене.
— Положа руку на сердце, — продолжает она, все тем же ничего не выражающим тоном, — за всю свою жизнь мне ни разу не было за тебя стыдно. Но сегодня, сейчас, как это ни прискорбно, мне впервые стало стыдно за свою дочь.
Это как пожаловаться на боли в животе и услышать диагноз: беременна от инопланетянина. Когда испытываешь сильные спазмы, но даже представить себе не можешь, какая мерзость свирепствует у тебя внутри. Я не слышу себя, пока не прекращаю говорить, а потом не могу поверить, что из моего рта могла вылиться подобная грязь. Такое чувство, будто это не я, и что вот-вот разорвется пупок, и оттуда вылезет зеленая, когтистая клешня. Кто засунул туда это? Мама тоже не может поверить. Так мы и сидим, словно окаменевшие, настороженно глядя в глаза друг другу — две кошки, выбирающие момент для прыжка. (Будь у нас хвосты, они сейчас со свистом рассекали бы воздух.) Я не смею пошевелиться до тех пор, пока мама не опускает глаза на скатерть со словами:
— Наверное, надо убрать со стола.
Развернувшись, я убегаю.
Что же я наделала? А что я наделала? И, вообще, она сама виновата. Знает ведь, что я терпеть не могу печенку. Стою в потоке машин, а водитель сзади нетерпеливо сигналит: горит зеленый, а я не удосужилась разогнаться на желтый. Показываю ему палец, но тут же пугаюсь, что он сейчас выскочит из своего «ниссана» и бросится на меня с монтировкой наперевес. Кстати, оказал бы мне неплохую услугу: наверняка Тони не станет орать слишком громко, попади я в реанимацию. Такое чувство, будто проглотила вулкан. Вожусь с дверцей, склоняюсь над дорогой, и меня выворачивает. Покрываюсь испариной и вся дрожу. Что лучше: тяжелая травма головы или ярость брата? Естественно, повреждение мозга, — нечего и спорить.
Когда я вхожу в квартиру, телефон надрывается вовсю, и мне ужасно хочется сорвать его со стены. Вот сейчас инопланетяне были бы как раз кстати: рр-аз! и умчали бы меня в свой космос, — хоть какая-то польза. На ум приходит мысль: будь я Падди, мне все было бы до лампочки. Мое существование состояло бы сплошь из бесконечной дремоты, попердываний и сюсюканий окружающих. В грезах о сладкой жизни бассет-хаунда — аксессуары от Гуччи и без семьи с шести месяцев — подношу трубку к уху, словно револьвер.
— Принцесса, — слышится голос Криса.
Готовая разрыдаться от облегчения, хриплю:
— Привет.
Он шмыгает носом. А затем выстреливает очередью стаккато:
— Ты и я. В воскресенье. В три тридцать. У меня. Подъезжай.
Все равно что разговаривать с АК-47. Хотя в моем нынешнем положении как раз то, что нужно. Хочется рассказать ему все, но я не могу. Ему неинтересно. (Вот ведь дилемма: Крис привлекает меня как раз своей грубостью и необузданностью, но все же ужасно хочется, чтобы мои проблемы были ему небезразличны. Неужели эти желания-близнецы идут из моего мозга?) Крису все равно: стыдно моей маме за меня или нет. А моей маме за меня стыдно. О боже! Порой подозреваешь о чем-то таком, но — знать наверняка… Мерзкое чувство вернулось, тяжестью отозвавшись внутри. Она сама виновата. Тащусь в спальню и бревном лежу в кровати, пока вновь не раздается телефонный звонок. Все равно что ждать поезда, когда опаздываешь на работу.
Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 141
