class="p1">— Ничего не говори, — нежнейше смотрит на меня Платон и слегка улыбается.
— Я всё-таки скажу, — делаю глубокий вдох и от страха даже глаза зажмуриваю.
— Пупс, не надо! Я знаю! Потом. Не форсируй, — ласкает своим разморённым голосом.
Вот идиот! Он что, решил, что я ему сейчас в любви признаюсь? От возмущения аж настрой сбивается. Так, Поля, раз решилась, действуй. Ни шагу назад!
— Платон, я, я… Не успеваю договорить, как он запечатывает мне рот поцелуем.
Дурак! Я же хочу признаться! Вот все мужчины после секса такие дурачки? Поддаюсь на заигрывания его языка и увлекаюсь. Тело с мозгом сначала в полнейшем рассинхроне, и я отчаянно хочу разорвать поцелуй и признаться, но с каждой секундой моя решимость тает и мозг сдаётся.
Мысли улетучиваются, я расслабляюсь, и где-то глубоко-глубоко маячит мысль, что раз сегодня не складывается, то и не надо. Значит, не время.
Чувствую внутри себя какое-то подрагивание и с ужасом вспоминаю, что мы ещё тесно связаны. А у Платона там намечается второй раунд без моего согласия.
— Платон, — резко отстраняюсь, — там что-то не так!
— Прости, пупс. Выхожу!
— Уж будь добр! — Говорю с серьёзным видом и начинаю смеяться. На смену противоречивым слезам приходит чистая эйфория, и я не могу угомониться.
Платон очаровательно смеётся вместе со мной и не сводит с меня глаз. Его трепетный, обожающий взгляд транслирует мне море счастья и надежды. И я понимаю, что значит «утонуть в глазах». Я в них вижу сейчас целую жизнь. Свои мечты, желания, будущее.
Страшно, очень страшно наделять стольким одного человека. По сути, единственного близкого человека сейчас. Он одновременно такой родной и такой далёкий.
Впервые мне по-настоящему грустно, что я влюбилась. Лучше бы это были просто гормоны. Я боюсь своих чувств. Боюсь потери.
— Пупс, — ложится обратно в постель Платон и обнимает меня, — пошли наверх?
— В джакузи? — Поднимаю взгляд на потолок, где зияет прозрачная дыра с дном купели, и понимаю, что очень хочу. — Да! Только мне надо пару минут.
Вылезаю из кровати, боязливо смотрю на простыни и не нахожу никаких кровяных разводов, которых так стеснялись все мои подружки. А вдруг он подумает, что я наврала? Господи, что за средневековье?!
— Значит, мы всё сделали грамотно, — перехватывает мой взгляд Платон и озвучивает вслух мои мысли. Целует меня в волосы и поглаживает по спине.
— Скоро приду, — высвобождаюсь из объятий, натягиваю на себя футболку и убегаю в санузел. Спуск по лестнице даётся тяжело. Я как будто со стокилограммовой штангой присела.
Приведя себя в порядок, надеваю махровый халат и долго споласкиваю лицо холодной водой. Дарина — Алинина мама — постоянно увлекалась различными тренингами и нас грузила заодно новыми знаниями. Пытаюсь вспомнить, что она говорила о сложностях. То ли они сигнализируют о правильном пути, то ли наоборот всячески указывают, что не нужно идти этим путём. Хотя, судя по Алининым словам, всё же второе.
Но я же с каждым днём увязаю только глубже? Мои чувства становятся серьёзнее, да и его наверняка. Смотрю в свои глаза в отражении и задаю себе вопрос: «Почему ты не можешь решиться? Зачем ты ищешь отговорки?»
Потому что не хочу, чтобы это заканчивалось, произношу еле слышно вслух. От одной мысли, что я снова останусь одна, что его больше не будет в моей жизни, слёзы начинают бежать ручейками по щекам.
Подставляю лицо под струи воды и стараюсь успокоиться.
— Пупс, ты там долго? Пустишь меня? — Стучится Платон, и мне приходится взять себя в руки.
Выхожу из ванной и боюсь пересечься с ним взглядами. Прошмыгиваю на кухню и пытаюсь унять беспокойство водой. Выпиваю залпом бутылку воды, а грустные мысли так и продолжают накатывать.
Чувствую, как ласковые руки приобнимают меня, и сразу лучше становится. Даже мама меня не могла успокоить в доли секунд. Что я буду без него делать? Разворачиваюсь и прижимаюсь к нему крепко-крепко. Я хочу, чтобы он почувствовал, как я в нём нуждаюсь. Как мне с ним хорошо.
Платон обнимает меня в ответ, а потом ловко подхватывает на руки и несёт по лестнице наверх. Я ему не жаловалась на дискомфорт, а он и так будто всё знает.
— Я же тяжеленькая, — смеюсь, пока он героически преодолевает узкую винтовую лестницу.
— Своя ноша не тянет, — улыбается Платон.
На свежем воздухе мне становится значительно лучше. Мне нужно было охладиться и вдохнуть полной грудью. Наслаждаюсь запахом хвои и сырого леса и не спешу залезать в джакузи.
— Ну как? — Оборачиваюсь на Платона, который уже кайфует в горячей бурлящей воде.
— Хорошо, но если ты ко мне присоединишься, будет в тысячу раз лучше.
— Прям в тысячу? — Смущённо улыбаюсь.
— Однозначно. Ты чего такая поникшая? Плохо себя чувствуешь? Что-то болит? Беспокоит? Не стесняйся, говори.
Он прав. Я не стесняюсь сбросить халат и залезть к нему в джакузи голой, но при этом стесняюсь и боюсь с ним поговорить.
— Через сколько ты улетаешь? — Устраиваюсь в его умиротворяющих и надёжных объятиях.
— Через три недели. Будешь скучать?
— Ага, — поднимаю на него голову и киваю. Он даже не представляет, как я буду в любом случае скучать. Но я ни о чём не жалею. Как бы он себя ни повёл, не жалею.
— А я не дам тебе скучать. Будешь засыпать и просыпаться со мной.
— Как? — Смотрю на него с надеждой и так хочу, чтобы это было правдой.
— Буду звонить тебе в каждую свободную минуту. Во сколько ты встаёшь? В восемь? У меня будет два часа ночи, мне как раз надо будет просыпаться к учёбе. А когда ты ложишься, у меня обеденный перерыв.
— Ты ещё и учиться будешь?
— Да, конечно. Обычно я работаю с восьми до пяти. Приезжаю в общежитие, сплю до двух ночи и с двух занимаюсь и работаю, пока в Москве утро и день.
— Ты будешь жить в общежитии?
— Ну, это скорее коливинг, но да.
— А ты не можешь снять квартиру?
— Могу. Но зачем? Так не принято у стажёров и на начальных этапах.
— И ты в таком графике сумасшедшем живёшь три месяца? Просыпаясь в два ночи?
— Да. А с тобой вообще в час ночи буду. Да ты и не
