заметишь, как три месяца пролетят. Возможно, удастся во время их рождества вырваться домой.
В голове не укладывается. Мне казалось, это возможность для привилегированных и блатных. Допускала мысль, что он всё-таки благодаря маме получил эту стажировку, а тут скорее для железных и самых выносливых возможность.
А он ещё и для меня выделяет время, жертвует своим сном и здоровьем.
— Мне совесть не позволит тебя будить в час ночи, — честно признаюсь.
— Мадемуазель, отключите свою совесть. Я готов ради Вас и не на такие жертвы, — Платон крепко меня обнимает в этот момент, и я понимаю, что три месяца разлуки — это мой шанс стать ему достойной парой, стать лучше. Ещё тщательнее заниматься, ещё усерднее учиться. Показать ему свою верность и готовность разделять трудности. Вот на расстоянии и расскажу. Откроюсь. Так будет легче обоим.
Глава 24
— Пупс! Просыпайся! Алина! — Сквозь сон слышу голос Платона и не понимаю, что он хочет. Состояние, будто меня раздавила бетонная плита.
Он продолжает меня тормошить, а я всё никак не могу окончательно очнуться и открыть глаза.
Зачем меня будить? Не понимаю…
— Привет! — Всё-таки делаю над собой усилие и даю себя вырвать из сна.
Платон какой-то расфокусированный. Цветы блёклые, словно контрастность снизили и больно смотреть на свет.
— Моя хорошая, ты заболела. Поэтому вчера так и себя чувствовала неважно.
— Я заболела?
— Да. Ты горячая, не просыпаешься, а уже почти три. А последний час маму постоянно зовёшь. Пупс, надо возвращаться. Я волнуюсь за тебя.
По исходящему изнутри жару понимаю, что я действительно заболела. А мне вчера казалось, что джакузи разморило. Даже не смогла Платону с ужином помочь и аппетита совсем не было.
— Хорошо.
— Как ты? — Платон гладит меня по волосам и взволнованно смотрит. — Болит что-то? Мышцы ломит? Поесть хочешь? Чай?
— Нет. Просто спать хочу. Ничего не хочу, спасибо.
— Тогда я соберу вещи и отнесу в машину, потом за тобой вернусь.
— Я сейчас тебе помогу, — встаю, несмотря на возражения Платона, и чувствую себя полнейшей развалюхой. Каждая косточка и сустав болит, но не дам же я ему свою косметичку и трусы складывать.
Кидаю всё в сумку как попало и иду одеваться. Каждое движение даётся с трудом, в голове жижа, а в глазах всё плывёт.
Сажусь на кровать, с грустью смотрю в окна, и накатывает жуткое чувство несправедливости. Целый день с Платоном потерян. А если я разболеюсь сильнее, то потеряю драгоценные дни, которых осталось совсем мало. Обидно до слёз.
— Пупс, готова? — Садится рядом со мной Платон, и я облокачиваюсь на него. Кладу голову на плечо и уже мечтаю приехать с ним сюда снова.
— Готова. Уезжать не хочется.
— Моя хорошая, ещё приедем. Обещаю!
Мне так тяжело даётся путь до машины, что даже стыдно перед Платоном. Только общаться начали, а уже приходится со мной нянчиться. Все выходные нам подпортила. А ещё переживаю, что это какой-нибудь побочный эффект от секса. Перегрелась…
Платон же сокрушается, что он мне голову заморозил в джакузи.
Он раскладывает мне кресло практически в лежачее положение, укрывает пледом и вручает чай с печеньками, который мне приготовили в дорогу сотрудники отеля.
Выпив вкуснейший напиток с облепихой и имбирём, подкладываю себе подушку и проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь, когда мы уже въезжаем на МКАД, и даже нахожу в себе силы ответить на сообщения. Алина уже почти в розыск подала из-за моего суточного молчания.
— Пупс, к тебе? Может, тебя к родителям отвезти? Тебе нужна забота.
Платон меня ставит в ступор своим вопросом. Конечно, Алину бы отвезли к родителям, и о ней заботились бы все, но я не Алина…
— Их нет, Платон, — отвечаю загробным голосом и опускаю глаза.
— Понял. Может, ко мне?
— Нет, не надо. Не хочу тебя заразить.
— Если заразила, то уже. Я тебя всю ночь обнимал.
Вздыхаю. Я хотела, чтобы обнимал каждую.
Поднимаемся вместе домой. Я сразу же измеряю температуру, и градусник показывает немыслимые тридцать девять и восемь градусов.
Платон тут же укладывает меня в постель и вызывает то ли скорую, то ли врача. У меня голова вообще не варит, и с болезнью без мамы я сталкиваюсь впервые.
Постоянно проваливаюсь в сон и даже не знаю, сколько проходит времени, когда приезжает врач.
Даю себя осмотреть, а сказать ничего толком не могу, даже языком шевелить трудно. Еще больше становится неудобно перед Платоном, когда он вместо меня рассказывает, как я заболела, описывая, как я после джакузи отрубилась.
— А это может быть из-за дефлорации? — На полном серьёзе и без капли стеснения спрашивает Платон у врача, и мне даже лучше становится от дикой неловкости.
— Не думаю, что лакунарная ангина и дефлорация связаны, молодой человек, — отвечает врач, не поведя бровью, мы переглядываемся с Платоном и начинаем смеяться.
— Простите, — прошу прощения у пожилого мужчины.
— Ничего. Смех полезен. Сейчас вашего молодого человека отправим в аптеку, вы будете выполнять все мои предписания, и в конце недели жду вас к себе. Номер оставлю, пишите, если что.
— А справку для университета дадите?
— Выпишем. Давайте мне паспорт и полис.
— Пупс, давай я принесу, — вызывается помочь Платон, пока я соображаю, что делать.
— Я не помню, где полис. Я могу вам попозже прислать? Мне же с завтрашнего дня нужна справка.
— Разумеется, — успокаивает меня врач, но в душе раздрай. Я снова вру Платону. Всё больше и больше.
Все назначения врача пропускаю мимо себя, никак не могу сконцентрироваться. Я болела ангиной почти каждую осень, но такой температуры и такого состояния у меня никогда не было.
Платон провожает врача, интересуется у меня о пожеланиях и уезжает в магазин и аптеку.
Звоню Алине и прошу прислать мне номер полиса и фото паспорта так, чтобы фото было не видно. Это максимум, на что я способна, и сразу опять засыпаю.
Просыпаюсь от какого-то шебуршания вокруг меня и замечаю Платона. Он вернулся с лекарствами, продуктами и… вещами.
— Пупс, я переночую сегодня с тобой, боюсь тебя одну оставлять.
— Тош, мне так неудобно перед тобой.
— Всё нормально, отрабатываю наезд и очищаю совесть, — поглаживает меня Платон.
— Всё равно неудобно…
—
