восторжествует справедливость, которой ты добиваешься после смерти брата. Могу точно тебе сказать, меня не посадят – юрист поработает… Да и тебе не выгодна будет тюрьма… У меня долгов до хера, а попав в тюрьму я не смогу за них расплатиться. В этом случае ты потеряешь квартиру, которая перейдет в твою собственность только через полгода, когда я отдам последний долг. Да и ежемесячные перечисления прекратятся…
Сжав пальцами виски я усаживаюсь на диване и закрываю ладонями лицо. В груди закипает солянка самых разнообразных чувств, которые я не могу контролировать.
— Мне плевать на твои деньги, Глеб, — озвучиваю единственную мысль, которую способна вычленить из противоречивого хаоса, роящегося в голове.
— Уходи, София. Я не держу тебя. Чего сидишь?
— Не знаю... Я привыкла так жить, Глеб. Срослась с такой картиной мира — когда страшно или непонятно нужно бежать или бить. А ещё, что всегда надо говорить и делать, то что чувствуешь. Не сдерживаться. Я так привыкла.
— Это не оправдание. Тебе выгодно и удобно так говорить и думать, взрослеть не хочешь. Проще убежать или в морду дать. Ответственности ноль. А после можно списать на то, что ты живая и естественная, не притворяешься и не врёшь, действуешь как чувствуешь. На хер это надо?! Зачем? Да если бы все люди следовали твоему правилу, был бы конец человечеству, София. Захотел – убил, захотел – украл, захотел – предал, захотел – изнасиловал… При этом я не плохой, я, бл*ть, так чувствую… Я живу… и прочая выгодная лабуда… Мы не звери, София. Инстинктами жить не должны.
— Я не живу так…
— Живёшь. Я искренне желаю тебе повзрослеть и наконец перестать думать только о себе и своей правде. Тебя уже не может оправдать твоё ужасное детство, ведь ты не учишься. Не ценишь помощь, хорошее отношение… В общем, не мне тебя учить, захочешь – учителей найдёшь. Я умываю руки, теперь уже окончательно.
— Ты не прав.
— Думай как хочешь. Я такси тебе сейчас вызову, — резюмирует Войтов и выходит из комнаты.
Я зажимаю рот кулаком и отворачиваюсь. Горько. Мне очень горько – это точно. Люблю его, но внутренний голосок упрямо бормочет – «Уезжай от него, Софа, беги. Это правильно. Ты не плохая и он далеко не святой».
Дождавшись такси, я кое-как плетусь к выходу. Тело сопротивляется – тело на его стороне. Сердце тоже предательски требует остаться. А вот мысли переплелись и требуют побега.
Глеб стоит около ворот и нервно курит. Сигарета дрожит в его руках и я порываюсь броситься к нему. Кое как сдерживаюсь – хватаюсь за перилла и пару мгновений стою.
— Такси ждет, — торопит меня Войтов и я спускаюсь с крыльца.
Когда прохожу мимо него, замедляю ход. Это снова тело – не разум точно. Поворачиваю голову и тихо говорю.
— Прощай тогда…
Глеб выбрасывает окурок и хрипло выплевывает.
— Прощай.
Я слегка киваю, делаю шаг вперед и вдруг его руки обхватывают мои плечи и разворачивают к себе.
— И зачем я тогда согласился на твоё предложение? Что ты за садистка то такая, Софа? Душа в клочья, а ты только и можешь, что сухое – «прощай тогда». Нравится? Кайфуешь, что уделала меня?
Я испуганно мотаю головой и глаза наполняются слезами.
Глеб сжимает мой подбородок и шепчет мне в самые губы, обжигая горячим дыханием.
— Ты меня добила, Софа. Будь уверена.
Короткий жадный поцелуй растворяет остатки моего самоконтроля и я сдаюсь. Глеб отрывается от моих губ, а я порываюсь продлить поцелуй.
— Ожидание платное, — незнакомый голос разрывает тишину и я вздрагиваю, — долго я стоять ещё буду, вы поедете или нет?
Войтов сразу открывает калитку и я щурюсь от яркого света фар. Отлепившись от места, я шагаю к свету и только у машины оборачиваюсь.
Калитка уже закрыта и Глеба не видно. Ушел…
Глава 45
Весь следующий день я не вставала с кровати. Неожиданно поднялась температура сорок градусов и я постоянно провалилась в полузабытье. Просыпалась на короткое время, потом снова уходила в сон и так несколько раз за день. Только к вечеру удалось приподняться и выпить воды. Тело сразу же покрылось ледяной испариной и мне пришлось вновь закутаться в одеяло.
Меня ломало, корёжило – даже просто открыть глаза было больно. Кое-как дотянувшись до градусника, я касаюсь его кончиком пальца и он падает на пол. Я слышу звуки разбивающегося стекла и обессиленно падаю на подушку. Теперь мелкие стекла будут везде, а я даже встать не могу, чтобы их убрать.
Всхлипнув, я закрываю рот ладонью и плачу. Голова болит всё сильнее, но остановиться не могу. Я снова одна и впереди меня не ждёт ничего хорошего. Вот сейчас помру и моё тело даже не сразу обнаружат – никто не хватиться. Глеб точно не станет искать встречи со мной, а тётка не знает, где я живу. Друзей нет, соседей не знаю — некому меня хватиться. Одна...
Как там Глеб сказал? Меня хватило на три недели? Нееет. Он ошибся. Я была очень счастлива каждый день из тех трёх недель, что мы были вместе, и совсем не ждала удобного случая для разлада.
Это всё тёткины слова! Они вцепились в мое сознание, грозясь разорвать его в клочья. Я не хотела верить Анфиске, но взращённое в детстве и юности недоверие ко всем людям, заглушило здравый смысл и я реально усомнилась в непричастности Войтова к смерти девочки и деда.
Поздно вечером, обдумав все ещё раз, я поняла, что поспешила с выводами, но позвонить и попросить прощение у Глеба всё равно не смогла. Тому были две причины. Первая – побоялась, что ему на фиг не нужны будут мои слова прощения и он бросит трубку. А вторая причина состояла в том, что я до сих пор считала его виновным в смерти брата. На какое-то время я позорно забыла о его вине, а сейчас прежние чувства всколыхнулись и я посчитала себя предательницей брата. Войтов его убил, пусть и без умысла, а я его люблю. Предательство чистой воды.
Ощутив тошноту, я снова тянусь за водой, но теперь и на это у меня не хватает сил. Рука дрожит, а потом падает на кровать и я прикрываю отяжелевшие веки.
***
Ночью просыпаюсь от грохота. Кто-то довольно громко долбит в дверь, а я даже веки
