если нет — я всегда готова помочь, поддержать и просто обнять.
На последней фразе голос дрожит, а по щекам катятся слезы — непрошеные, но остановить их я не могу. Лена замирает, будто не знает, что делать, а потом подскакивает, отбрасывая плед, и заключает меня в объятия. Немного неловкие, но точно искренние. Старшая дочь утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ткань быстро намокает — ей тоже больно и тяжело до слез.
— Я так ему верила…
— Я тоже, моя хорошая. Я тоже.
Глажу по волосам и как в детстве целую макушку. Аленка поднимает заплаканное лицо:
— Прости меня, мама.
— Уже простила.
Первые лучи солнца падают на паркет. На каминной полке тикают часы. А мы стоим, не отпуская друг друга, мать и дочь, принимающие судьбу и новый мир.
* * *
Полдня я провожу с Леной — разбираем вещи, сортируя на три части: забрать мне, оставить дочерям или отдать на благотворительность, параллельно наводим порядок и пьем ее любимый чай с бергамотом. К обеду возникает ощущение, что я передаю дом новой хозяйке. Что ж, это значительно лучше, чем губастая охотница за чужими мужьями. Главное, чтобы дочь не повторяла ошибок матери и не позволила превратить себя из личности в удобное приложение. Материнское сердце за Аленку болит и просит серьезно поговорить не только об Орлове, но и об Артеме — «перспективном» женихе. Звук подъезжающей машины и хлопнувшая входная дверь разрушают перспективу доверительной беседы на корню.
— Где эта психованная?! — раздается крик из коридора. Как всегда «тактичная и обходительная» Вероника Мелентьевна собственной персоной — моя горячо любимая свекровь.
— Мы на втором этаже, — сообщаю, перегнувшись через перила. Мое «мы» опытная скандалистка игнорирует, начиная атаку еще на лестнице.
— Ольга, ты что таблетки пить перестала и окончательно чокнулась?! Довела мужа, опору и кормильца, до инфаркта и реанимации! Мой Володя все для тебя делает, а ты…
Нелитературный эпитет застревает невысказанным в горле, когда, поднявшись на площадку, Вовина мать видит, что я не одна. Щеки ее старшей внучки уже пунцовые от стыда за бабушку, я же, наоборот, кажется, сияю как начищенный пятак, даже не пытаясь скрыть извращенного удовольствия: наконец-то не только я вижу истинное лицо Вероники Орловой.
— Ой, Аленушка, солнышко мое, — всплескивает руками свекровь, с напускной радостью широко улыбаясь. — А я вот тут папе твоему его любимых беляшей привезла. В больнице по домашней еде соскучился, наверно.
— Не успел за полдня. А вы с его лечащим врачом диету согласовали? — едва сдерживаюсь, чтобы не высказать в лицо этой сухонькой старушке все, что накипело за двадцать пять лет жизни с ее «идеальным» сыночкой.
— Какую диету? — Вероники Меленьтевна поджимает губы и смотрит на меня так, словно я несу редкий бред.
— При сердечно-сосудистых заболеваниях. Жареное и жирное там на втором месте, сразу после витаминов стоит.
Лена тихо прыскает, но быстро возвращается к серьезному выражению лица под недовольным взглядом бабушки.
— Аленушка, нам с твоей матерью нужно поговорить наедине, — лебезит до противного приторно, заискивающе глядя на внучку, мне при этом адресуя весь яд и лед презрительной ненависти. Конечно, я же осмелилась в открытую выступить против и пренебречь всем тем, что так щедро отсыпал мне муж.
Старшая дочь не торопится выполнять просьбу, смотря на меня вопросительно — точно ли ей не надо остаться буфером между нами? Все-таки она — моя девочка, несмотря на задуренные вовкиной родней мозги. От этого осознания на душе становится тепло:
— Ален, справишься без меня? Мы пока с Вероникой Мелентьевной кофе попьем, она наверно устала с дороги, — и на правах все еще равноправной хозяйки, спускаюсь на кухню, под показательно громкое фырканье, семенящей следом свекрови.
Говорить та начинает, едва претворив за собой дверь:
— Ты разрушила нашу семью, Ольга!
— Вашу семью? — даже не оборачиваюсь, доставая чашки и включая кофемашину. — Ваш сын разрушил ее сам. Я просто перестала притворяться, что этого не замечаю.
— Он дал тебе все! Дом, статус, детей…
— И отличную самооценку, — перебиваю, наблюдая, как неторопливо черная кофейная струя льется в белый фарфор. — Двадцать пять лет он считал меня никем. Приложением, подстилкой, прислугой. Удобным дополнением, лишенным голоса, желаний и чувств. Но вот что странно — я впервые за долгое время чувствую себя человеком.
Свекровь вздыхает шумно и как-то по-старчески устало:
— Глупая молодежь. Ты думаешь, я не знаю, каково это? Сергей Владимирович, — она произносит имя покойного свекра с неожиданной горечью, — имел трех любовниц одновременно. Но я сохранила семью. Ради Володи.
— И жалели о своем выборе каждый день, — киваю, ставя на стол две чашки кофе с молочной пенкой. — Вы вырастили сына, который повторяет путь отца. Только вот я — не вы.
— Давай все обсудим, Ольга. Ты рубишь с плеча сук, на котором сидишь не одна. Подумай о последствиях. Не о себе — о нас! О дочерях, о муже…
Хочется возразить, сказать, что я и так думала всю жизнь о других, но вместо этого делаю глоток горячего напитка и мысленно отстраняю от управления обиженную и обманутую жену, выпуская на передний план Ольгу-психолога. Всю жизнь худая, одновременно надменная наедине и показательно ласковая на людях, женщина указывала мне роль и место — вторичное, после ее сына, за его спиной — не столько как поддержка и тыл, сколько как стабильно работающий механизм по обеспечению всех потребностей. Ее постоянные «Володенька любит то, Володенька терпеть не может это, Володя привык, чтобы было так. У тебя такой хороший муж, да, Олюшка?» ну и самая ее любимая реплика на людях, невероятно раздражающая меня: «Любимая невестка — другой-то нет». Шутка, ядовитости которой свекровь нарочито не замечала двадцать пять лет.
Вспоминаю все уколы и брошенные мимоходом замечания, обесценивающие меня как хозяйку, женщину и мать. И вижу за ними глубоко несчастную женщину, положившую себя на алтарь жертвенности мужу-изменнику и эгоисту-сыну — мужчинам, привыкшим не считаться с простой, казалось бы, истиной — личное счастье невозможно без счастья близких. Не сумев сохранить идеальность своей семьи, все эти годы Вероника пыталась воплотить свое понимание правильного в нашей. Держась за наш с Володей крепкий брак, как за доказательство собственной правоты и значимости. Ну и, безусловно, личная финансовая стабильность здесь тоже играет немаловажную роль — к матери Орлов щедр, выполняет ее капризы и желания по первому требованию, словно извиняется за грехи отца. Свекровь хочет сохранить не наш брак, а привычный мир. Будущее ее страшит, а наш развод и вовсе ставит под сомнение все
