ГОРОНО. Потому я не спешу утешать и подбирать округлые слова для смягчения ситуации. Просто скрещиваю руки на груди и отстраненно замечаю:
— По должности и ответственность.
— Дело не только в должности. Это же я, считай что, твоему мужу губастую гадину подложила, — огорошивает откровенностью директриса, от эмоций переходя на «ты».
— В каком смысле «подложили»? — упоминание Орлова выводит меня из шаткого равновесия.
— Ольга Алексеевна, вы в курсе, что Владимир Сергеевич не хотел, чтобы вы продолжали работать?
Вероятно, недоумение на моем лице написано огромными буквами, потому что Валентина Павловна продолжает.
— Осенью, сразу после начала учебного года, ваш муж попросил меня о встрече, обозначив, что хочет сохранить ее в тайне от вас. Я согласилась, потому что школе важны хорошие отношения с верфью, да и Владимир не последний в городе человек. Думала, хочет сделать какой сюрприз, а он долго рассказывал о своих и ваших проблемах со здоровьем и, как вам сложно дается совмещать работу и семью. Практически прямо просил меня сократить вашу ставку до одного дня в неделю, а лучше вообще создать условия для увольнения.
Ногти впиваются в подлокотники кресла, зубы прикусывают нижнюю губу изнутри. Я знала, что Володьку бесила эта моя «психологическая блажь», но чтобы за спиной он пошел на подлость?! Этот поступок задевает еще сильнее измены.
— Так вот, в разгар нашей дискуссии в кабинет зашла Ангелина и, как она это умеет, переключила все внимание на себя. Через десять минут Орлов уже забыл о цели визита и, когда Оболенская попросила ее подвезти в центр, был готов ехать с ней на край света. Я тогда только выдохнула от облегчения и вскоре забыла о разговоре. Но вчера, сложив два плюс два, поняла — вероятно, именно тогда начались их отношения, которые привели нас вот к этому, — и она театральным жестом вскинула ладони, обводя кабинет.
— Девять месяцев… — глухо шепчу я. Девять долбанных месяцев мой муж трахал другую. В том, что Геля запрыгнула на богатого мужика при первой возможности, я не сомневаюсь ни секунды. Как и в том, что мой драгоценный супруг не упустил подвернувшегося шанса, проверить, что там у Оболенской под узкой юбкой. Впрочем, все это теперь не имеет значения, просто сильнее горчит и дольше будет аукаться собственная глупость и слепота.
— Ольга Алексеевна, вы же умеете шить? — ни с того ни с сего меняет тему Валентина Павловна.
Киваю на автомате, сразу не понимая, куда она клонит.
— И готовите вы отлично… — точно продолжая внутренний диалог, тихо продолжает директриса. — Вы же географ по первому образованию, да? Успели поработать по профессии или сразу в декрет ушли?
— Только полтора года, — отвечаю, с внезапной грустью вспоминая первых учеников.
— Как насчет того, чтобы со следующего года вернуться к преподаванию? С сентября возьмете географию, а сейчас вспомните, каково это — учить. Надо у девочек с пятого по седьмой технологию довести. Там осталось-то ерунда, работы принять, да итоговые оценки выставить. Заодно и с учениками познакомитесь, ну с девчачьей половиной, — она улыбается так, словно только что придумала отличный план. Но я-то знаю, мы подошли к настоящей цели моего визита. Не сеанс у психолога, не доверительные откровения и жалобы на судьбу, а необходимость экстренно заткнуть дыру в педагогическом составе, образовавшуюся на месте «заболевшей» Оболенской. Вот только… Только я — не Геля и совсем не хочу занимать чужое место. Более того, мне противно любое сравнение с этим выдающимся экземпляром. А оно неизбежно, если я соглашусь. Две недели только и буду слышать: «А вот Ангелина Юлиановна говорила…». Уверена, что и готовить, и шить, и даже вышивать крестиком я смогу научить не хуже, чем охотящаяся за перспективными мужиками губошлепка. Но инстинктивно хочется держаться подальше от всего, чего касалась Оболенская — начиная от запятнавшего себя по полной мужа, заканчивая занимаемой для галочки должности. Моей выдержки и новообретенной внутренней силы уже хватает, чтобы сказать "нет".
Отказ вызывает неожиданную реакцию:
— Ольга Алексеевна, это вы из-за той ситуации с вашим мужем? Обиделись, да?
Качаю головой на примитивный вывод, но вслед летит фраза, выбивающая почву из-под ног:
— За что мне все это?! — заламывает руки директриса. — Мало было проблем, так теперь еще персонал ищи! За один день три вакансии. Геля свалила, Михалыч уволился!
— Что?! — совладать с эмоциями не выходит.
— То. — Зеркалит Валентина Павловна. — Написал заявление по собственному желанию. Мотивировал сменой фронта деятельности и невозможностью служить там, где поощряют предателей. Затаскали мужика по комиссиям и проверкам, а я что могу сделать? Руки-то связаны!
Она взмахивает холеными ладонями с аккуратным французским маникюром. А мне вспоминается Понтий Пилат из «Мастера и Маргариты», умывающий руки, отправляя Иешуа на смерть. Трусости и страху за потерю пригретого места всегда найдется оправдание. Вспоминается, как директор школы пресмыкалась и лебезила перед завучем по воспитательной, стараясь угодить всем капризам и потакая сумасбродным выходкам. Становится одновременно обидно и противно. Обидно за честного человека — бывшего военного, возможно, слишком прямого и правильного для кулуарных игр, а противно оттого, что, работая здесь, я становлюсь причастной ко всему происходящему, в том числе и к несправедливости.
— Спасибо за предложение, Валентина Павловна, но от ставки учителя технологии я откажусь. Не мой фасон пальто, да и донашивать жизнь не научила.
— А с географией что? — женщина поджимает губы, явно недовольная ответом.
Вспоминаю предложение Светки. Может действительно пора двигать дальше и начать с чистого листа?
— Мне нужно время подумать. А сейчас прошу извинить, но меня ждет ученик.
Стараюсь сохранить размеренную походку и горделивую осанку, но хочется выбежать прочь. Ноги сами несут меня не к кабинету, а в вотчину завхоза.
Стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу в небольшое помещение, заставленное стеллажами с промаркированными по порядку коробками. Кроме них из мебели старый стол и стул. Михалыч, что-то сортирует, сидя на корточках у самой нижней полки.
— Оля? — поворачивается удивленно и улыбается так тепло, что сердце екает. После беседы с директрисой я на взводе. Мысли путаются, а эмоции плохой советчик. Выдаю первое, что приходит в голову:
— Петр, я не хочу тебя потерять! — вот уж сказала, так сказала. Сама в шоке, замолкаю, не зная, что делать дальше — убежать от неловкости или… Или?
— Ты и не потеряешь, — голос серьезен, а глаза смотрят в мои не мигая. Он уже на ногах и прямо передо мной — удивительная прыть, не иначе как следит за физической формой.
Крепкие, немного шершавые на ощупь ладони берут мои руки, обжигая неожиданным контрастом.
— Узнала, про увольнение… — говорю, а
