голос звучит томным шепотом, словно произносит совсем другие слова.
— Через две недели, — подтверждает Дмитриев, а пальцы гладят ладони, обрисовывают линии жизни и любви. Перед глазами встает наш неловкий поцелуй на берегу, а губы сами собой приоткрываются, точно опять хотят ощутить его на вкус. Сердце стучит в висках, серые глаза напротив ловят каждую мою реакцию, и воздух между нами становится все гуще и пьянее, мешая думать и даже дышать.
— Оль, я тебя сейчас поцелую, — сообщает Михалыч, наполовину спрашивая, наполовину ставя перед фактом. А я внезапно понимаю, что сама этого хочу. Хочу разрядки от всего навалившегося негатива и других чувств. Хочу ощутить себя не только живой, но и желанной.
«Целуй!» — командую мысленно, и первая подаюсь навстречу, касаясь едва-едва обветренных, пахнущих чаем и табаком губ. А он прижимает к себе одновременно сильно и бережно, и отвечает так, что все сомнения и страхи терпят сокрушительное поражение, а сердце поет давно забытую песню. Я там и с тем, где хочу быть.
* * *
Литература и общество учат нас бороться за счастье, добиваться желаемого, побеждать в битвах, часто не считаясь с ценой. Но жизнь тихо шепчет — иногда надо просто отойти и не мешать. Если враг ограничен в мыслительном процессе и убежден в правоте (то есть просто самоуверенный идиот) дайте ему совершить все задуманные глупости и наблюдайте, как в гонке за победой он самостоятельно прыгнет в пропасть.
Только ленивый не сообщил мне новости об Оболенской. Отсидев две недели на так называемом больничном, Ангелина уволилась, официально уйдя на повышение в областной отдел образования. Но Людка-буфетчица растрепала всем о новом мужике нашей любвеобильной искательницы лучших перспектив. Якобы кто-то из правительства, одной ногой на пенсии, но еще о-го-го какой. Снял Геле квартиру на Крестовском и замял неприглядный скандал с откровенными фото. Я злорадствую от силы пять минут, даже не участвуя в общих обсуждениях низких моральных качеств бывшего завуча по воспитательной. Что ж, каждый выбирает собственный путь из ошибок и сомнительных достижений, иначе человеческая жизнь была бы слишком однообразна и скучна. Так, мой уже почти бывший муж, получил именно ту верность, которую продемонстрировал сам.
Володька даже звонил, выйдя из больницы, и пытался выдать уход Оболенской за свое решение в мою пользу. Якобы весь из себя положительный, осознавший мою ценность муж, разобрался-таки с этой падшей женщиной и больше ничто не мешает восстановлению нашей счастливой ячейки общества. Помню, как Светку, с которой мы тогда обедали в кафе, знатно позабавил этот монолог. А я просто повесила трубку со словами: «Слишком поздно» и с тех пор получаю вести от мужа, только через дочерей и адвоката по разводам, которого втайне от Орлова для меня нашла Алена. Старшей по-прежнему не нравится эта идея, но попытки примирить нас дочь оставила, подумав на перед и пытаясь усидеть на двух стульях с максимальной выгодой для себя.
Полная событий жизнь взяла меня в оборот. Суматохи добавила и смена работы. После беседы в директорском кабинете и последовавшей за ней сцены в подсобке между мной и Петром, я приняла решение уволиться и согласится на предложение Светланы Александровны. До ее поселковой школы всего двадцать минут по шоссе, а полная ставка педагога-психолога вкупе с преподаванием географии сулит вполне приличный ежемесячный доход. Конечно, не орловские миллионы, но на себя хватит и даже в театр сходить останется.
Походом на спектакль приехавшей с гастролями московской труппы мы с подругой решили отметить мою свободу, пока только от работы, а не от мужа. Предвкушая вечер, собираю вещи в кабинете, проверяю папки с делами учеников, перебираю дидактический материал — кто бы ни пришел на место после меня, оставить за собой надо чистоту и порядок.
Но судьба решает напоследок подкинуть очередную шутку. Незапланированным последним сеансом учебного года становится беседа с Богданом Оболенским. Он приходит без записи, без особого повода или жалобы со стороны учителей и родителей.
— Сбегаете? — раздается от дверей молодой насмешливый голос.
— Добрый день, Богдан. — Не спешу оборачиваться, проигрывая в голове возможные сценарии спонтанной беседы. Скорее всего, сына бывшей любовницы мужа привели в мой кабинет обида и боль, но юность попытается их скрыть за агрессией и попыткой унижения окружающих.
Подросток, как всегда, садится без приглашения, небрежно и нарочито демонстративно расстегивая толстовку, чтобы я могла прочесть надпись на его футболке. «Я не просил меня рожать», кричат о помощи большие белые буквы и сведенное озлобленной судорогой лицо.
Дети. Десятки детей, которые злились и смеялись, притворно рыдали и искренне смотрели в глаза в поисках ответов и самих себя — единственное, что мне больно оставлять. Не коллег, с которыми, по правде, я не особо сблизилась за три года, не кабинет, из которого выкачали весь уют вместе с собранными в коробку мелочами и дипломами, а именно учеников, многие из которых даже не вспомнят, как меня зовут, и не поздороваются при случайной встрече. Потому что их жизнь ярка и стремительна, и не привыкла оборачиваться на тех, кто сбавляет темп.
— Ну что, Богдан, последний день перед каникулами, — говорю я, садясь в кресло напротив, не за стол, как педагог, а рядом, просто как собеседница. — Как настроение?
Оболенский молчит. Только челюсти методично пережевывают жвачку. Потом резко поднимает голову, и в его глазах — не подростковая грубость, а настоящая боль.
— Вы же знаете про нее все, да? — бросает подросток, тут же отворачиваясь, точно боится, что я увижу больше, чем должна.
Он может не продолжать. Дети злы, а точнее просто еще не знают на личном опыте, как глубоки не физические, но душевные раны. Могу только представить мемы в школьных чатах, где гуляют фото его полуобнаженной матери. Ангелина подставила не только себя и моего мужа, она ударила в самое сердце единственного мужчину, который любил и боготворил ее вопреки всему. И теперь он — ее сын не знает, как жить дальше с невыносимой правдой.
Я не притворяюсь, что не понимаю. Не говорю пустых утешений. Просто жду.
— Все ржут. Пишут мне в чатах, — выдавливает Богдан тихо, через силу. Голос срывается. Вряд ли что-то давалось ему тяжелее этого признания. Я знаю, что сейчас происходит в его голове. Он ненавидит ее. Стыдится. Но все равно, Ангелина — его мать. И где-то глубоко внутри мальчик хочет верить, что она — лучше всех.
— Богдан, — говорю я тихо, — ты не отвечаешь за поступки других людей. Даже если эти люди — твои родители.
Он резко вскакивает, роняя стул.
