class="p1">— Врешь! — усмехается Светка и, подавшись вперед, облизывает губы, откровенно пялясь на Дмитриева-старшего. — Для своих почти пятидесяти он весьма недурно сохранился. Ты руки его видела — сплошные мышцы, а задницей хоть орехи коли. Слышала поговорку про старого коня? На таком я бы на твоем месте резво скакала при каждой удобной возможности!
— Ну тебя! — в притворном возмущении машу рукой, — а с виду приличная женщина, директор школы!
— И как директор, я очень рада таким приобретениям в штат. Хоть пиши Оболенской благодарственное письмо, ей-Богу! Психолог, географ, физрук, а еще и преподаватель ОБЖ — да я, не напрягаясь, закрыла вакансии, висевшие почти два года!
Петр изначально не собирался больше работать в школе, но что-то заставило его передумать. Может быть, Светкина несгибаемая харизма или моя тихая просьба. Но, скорее всего, повлиял тот факт, что от новой школы до дачи Михалыча — десять минут на велосипеде, а еще ему в ведение выдали старый сад с огородом и теплицами, где в советское время ученики выращивали овощи и фрукты для школьной столовой. Таким воодушевленным я видела Петра только на рыбалке, когда клевала крупная рыба.
«Да мы уже к осенней ярмарке тут соберем первый урожай, а на следующий год всех нуждающихся вареньем и соленьями обеспечим! Найдутся рукастые и неленивые ученики в помощь?» — Дмитриев взялся за дело, и скоро весь летний лагерь уже помогал ему восстанавливать грядки и постройки, копать, сажать и полоть. А в перерывах учиться печь картошку в углях и мастерить чучел, подозрительно похожих на одного бывшего десантника.
Во многом из-за этого приусадебного хозяйства общались мы нечасто, и сегодняшний выезд я ждала куда больше, чем получение документов о разводе с Орловым.
— Мам, иди сними пробу! Они мне не верят и хотят зажарить мясо до сухарей, а оно уже готово! — кричит Аня и зовет нас присоседиться.
— Ну что, пойдем спасать шашлык? — подаю руку лучшей подруге.
— С этой миссией я справлюсь с преогромным удовольствием! — хохочет Света, обнимая меня за плечи, и шепотом добавляет на ухо, — а ведь хорошо все разрешилось, согласись, Оль?
Эти слова еще долго звучат, отзываясь теплотой в моей душе. Пока мы рассаживаемся под большим столом под старой яблоней, пьем мой домашний лимонад и едим очень сочное, тающее во рту мясо. Пока молодежь смеется над Светкиным видео про ее котов, а Нюта рисует веселые шаржи на всех собравшихся. Пока солнце золотит закатными лучами сосновый бор на пригорке, а с близкой речки наползает низкий туман. И пока ладонь Петра под скатертью находит мою коленку, сжимая не сильно, но бережно, сообщая без слов: сегодня я остаюсь здесь.
* * *
Первыми уезжают сын Михалыча с подругой. На настоятельное предложение отца остаться Женька обнимает свою девушку и многозначительно смотрит в мою сторону:
— У нас другие планы, пап.
Следом начинает суетливо собираться Светка, буквально за руку утаскивая за собой Анюту. Дочь внезапной настойчивости подруги не понимает до тех пор, пока я не передаю ей ключи от квартиры.
— Мам? — голубые глаза не осуждают, но смотрят на меня с новым, уже недетским осознанием. Точно одна женщина оценивает выбор другой.
— Он кажется хорошим человеком, — наконец выдает младшая, крепко обнимая на прощание.
— Не кажется. Так и есть, — целую дочь, а сама сомневаюсь — правильно ли поступаю или надо уехать вместе с ними. Петр не настаивает, только улыбается широко, когда Светкина машина скрывается за поворотом.
— Замерзла? — действительно, зябко ежусь. Внутренняя неуверенность вызывает озноб, хотя вечер достаточно теплый. Не успеваю сказать ни «да», ни «нет», а на плечи уже опускается поношенная камуфляжная куртка, пахнущая дымом костра, березовым дегтем, табаком, лесом и яблочным садом — Петром. Не отдавая себе отчета в действиях, трусь щекой о воротник — тепло успокаивает, аромат добавляет уют, словно все это — старый дачный поселок, вечер августа и заботливый немногословный мужчина рядом были написаны мне на роду, но скрыты под шелухой прожитых лет.
— Оль… — его объятия мягки, а губы у виска не торопятся касаться даже случайной лаской. Мы оба знаем, к чему все ведет — все-таки взрослые люди, увлеченные друг другом, но я благодарна за эту медлительность, за тягучий, напоенный уходящим зноем воздух, за тепло ладоней на моих плечах и за право поступать так, как я хочу.
— Рад, что ты осталась, — говорит тихо, а я слышу между слов невысказанное признание, желание, единое для нас двоих.
— Посуды грязной гора. Ты же до утра будешь мыть ее один, — то ли шучу, то ли говорю всерьез, но мы действительно идем мыть посуду на маленькую кухню, где кроме раковины и бойлера с горячей водой помещается только стол и две табуретки. В тесноте да не в обиде, так говорят? Знаю, что в планах Петра перестроить дом, чтобы сын мог остаться погостить не только с девушкой, но и внуками, когда они появятся. А я тихонько поглядываю на соседний, заросший снытью и лопухами участок: может тоже купить себе здесь дачу? Но планы подождут, как и будущее, которое почему-то сейчас кажется мне долгим и счастливым.
Одну за другой я мою тарелки и передаю Петру, который протирает посуду, перед тем как убрать на полку над столом. Закончив с последней чашкой, оборачиваюсь и скольжу взглядом по мужскому профилю — морщинки у глаз, седые виски, четкая линия подбородка и потаенная улыбка, спрятавшаяся в уголках губ. Михалыч замечает, рассматривает меня в ответ так, что становится жарко и не по себе — словно он восторженный мальчишка, а я королева бала.
— У тебя рубашка намокла, — замечает, подходя, осторожно касаясь пуговицы на груди. Действительно, влажная насквозь от брызг.
— А у тебя майка испачкалась, — протягиваю руку в ответ, с не меньшей опаской проводя по темному угольному следу на боку. Чувствую через тонкую ткань, как напрягается крепкое тренированное тело, а дыхание учащается.
Пальцы на груди расстегивают первую пуговицу, мои ладони поднимают трикотаж, касаясь обнаженной кожи. Я вижу только его глаза — внимательные, добрые, а слышу только собственный пульс в висках. Я никогда не была с другим мужчиной, кроме мужа. Никогда не хотела никого другого даже в мечтах. И вот здесь и сейчас мои губы приоткрываются навстречу неизведанному и манящему, но пугающему почти до слез. Я решаюсь не на секс, а на еще один шаг в новую жизнь.
— Петь, у меня никого…
— Знаю, — руки бережны и ласковы, а губы не целуют — гладят мои.
— Я и сам не герой-любовник. Но если не хочешь,
