class="p1">— Да что вы знаете?! — кричит, а слезы катятся по щекам. — Она вообще свалила на хер! Лучше б с вашим мужем трахалась! А теперь…
Продолжить Богдан не может, отворачивается, дрожа от гнева и боли. Мать не просто предала его доверие, Геля бросила единственного сына в погоне за лучшей жизнью с очередным богатым мужиком.
— Летом уеду к отцу в Киров, — вдруг продолжает Богдан. Уже с холодной решительностью доведенного до края. — Имею право выбирать, с кем жить. Нахуй этот город. Нахуй эту школу. И ее... тоже.
— Богдан, — говорю я, не поднимаясь с кресла, но чуть наклоняясь вперед, чтобы он видел — я не отворачиваюсь, не боюсь его эмоций. — Ты прав. Ты действительно имеешь право выбирать. И если Киров кажется выходом — попробуй.
Он замирает, словно не ожидал, что его не станут отговаривать.
— Но знаешь, на что еще ты имеешь право? — продолжаю тише. — Злиться. Ненавидеть. Даже орать, если хочется. Вот прямо сейчас. Только не застревай в этом. Потому что однажды тебе станет легче. Не сразу. Может, через год. Может, через пять. Но ты перерастешь. Каждый день, каждый сделанный шаг будет постепенно сглаживать остроту эмоций, снижать градус боли.
Сын Оболенской шумно втягивает сопли и резко вытирает щеку рукавом.
— Легко вам говорить, — бросает, уже без прежней злости.
— Нет, — отвечаю честно. — Нелегко. Я тоже учусь жить с мыслью, что люди, которых мы любим, иногда оказываются не теми, за кого мы их держали. И что это совсем не наша вина.
— Она даже не попрощалась, — едва слышный голос не школьного хулигана, не высокомерного подростка, а одинокого мальчика, которому не хватает материнской любви. В этом — вся суть. Не в скандале, не в фото, не в сплетнях, а в том, что ребенка вычеркнули из жизни, как ошибку и обузу.
— Ей стыдно, — говорю я после паузы, хоть и не верю в наличие у Гели стыда или мозгов, — или она убегает от себя самой. Но это ее путь. А твой — впереди.
Он вдруг фыркает, сгорбившись и направляясь к двери:
— Бля, давайте я просто уйду, а? А то как-то слишком много всего…
— Можешь уйти, — киваю. — Но, если перед отъездом захочешь поговорить — вот мой номер.
Быстро вырываю страницу из блокнота и пишу цифры, но подросток не решается взять листок, только задерживается у выхода не оборачиваясь:
— Вы нормальная. В отличие от большинства.
Дверь за Оболенским закрывается тихо, без стука. Я остаюсь одна в опустевшем кабинете, где через час не останется и следа моего присутствия. Но этот разговор, как и десятки других, будет со мной. Потому что дети уходят, а их боль иногда крепче всего связывает с профессией, которую я решила избрать.
Телефон вибрирует сообщением от Светки: «Готова праздновать свободу?!»
Свобода. Мысленно обкатываю слово, смысл которого, как и осознание, приходит в мою жизнь постепенно. Скрытая криками скандалов и хлопаньем дверей, подавленная чужим эго и отброшенная вместе с шелухой пустых переживаний, теперь она возвращается тихими шагами. Сначала отрицанием — от измены и предательства, от самоотверженной жертвенности, от страха и боли. Постепенно к чему-то новому. А однажды, если повезет, к себе.
Набираю ответ подруге: «До свободы остался один шаг».
15. Освобождение
Август заявляет свои права пожелтевшей травой и прохладой уже не прозрачных летних вечеров. Светка развалилась в кресле рядом, закинув ноги на перила новой беседки, еще пахнущей деревом и свежей краской. Два часа назад я обсаживала ее по кругу молодыми побегами девичьего винограда, в надежде, что приживется и через несколько лет можно будет сидеть здесь в тени резных листьев и лоз и пить чай.
— Серьезно у вас, да? — подруга кивает в сторону небольшого дачного дома, рядом с которым жарят шашлыки и о чем-то воодушевленно спорят двое мужчин и пара молодых девушек. К Михалычу в отпуск приехал из Москвы сын Женька с подругой, а я согласилась на приглашение отпраздновать на природе первый день свободной жизни, при условии что компанию нам составят Светлана и дочери. Старшая — Алена — ограничилась сообщением: «Удачи, мама. Надеюсь, ты приобретешь больше, чем потеряла». Наши отношения все еще сдержанные, хоть и не лишены любви и заботы. Зато Анютка приглашение приняла с энтузиазмом, и теперь активно терроризирует Дмитриевых на предмет маринада, степени прожарки мяса и температуры углей. Интересно, где художница и отличница набралась шашлычных премудростей?
Низкое солнце светит прямо в глаза и приходится пониже надвинуть шляпу с широкими полями. Зато так можно наблюдать за Петром и молодежью без боязни быть застуканной. По случаю тепла Михалыч в спортивной майке и легких свободных брюках. Загорелая кожа контрастирует со светлым трикотажем, а широкие плечи и обтянутый торс наводят на совсем не невинные мысли. С некоторых пор я стала ловить себя на давно забытых желаниях, от которых движения становятся томными, взгляд влажным, а тело пульсирует, требуя совсем недружеской близости.
— Новое, это хорошо отмытое старое, да, Шевченко? — подмигивает Светлана Александровна, точно считав мою похоть и продолжая провоцировать на разговор о наших с Петром отношениях. Вот только рассказывать особо нечего. Он рядом. Помог с переездом и косметическим ремонтом моей квартиры, съездил за компанию в Мариинку, где уснул и страшно храпел уже во втором акте, за что дико извинялся все последующие, но так весело мне не было очень давно. Зато поход с Михалычем в Ботанический сад стал настоящим волшебством — увлеченный флорой бывший военный оказался кладезем информации и ничего более романтичного, чем ходить, держась за руки, и говорить обо всем на свете со мной не происходило уже минимум двадцать лет. Словом, наши отношения развиваются очень неторопливо, но неизменно усиливая растущее в душе состояние тихого гармоничного счастья. Петр — не спасение и не панацея от одиночества, но он друг, с которым легко, рука, чье пожатие бережно и опора, рядом с которой надежно. А еще он мужчина, чьи поцелуи заставляют мои щеки пылать от смущения и предвкушения.
— Оль, ну ты честно скажи — вы с ним уже того? — подруге неймется узнать детали. Но я лишь отрицательно качаю головой.
— Даже не думала об этом, — вру, чтобы не вдаваться в объяснение моральной дилеммы — все-таки еще вчера я была официально замужем. Да и потом, далеко бы я ушла от предателя-Орлова, если бы сразу после двадцати пяти лет брака прыгнула на свободный член? Меня так не воспитывали, да и новые отношения не то, что нужно только скинувшему ярмо абьюзивных и токсичных.
