нос.
Не то чтобы я имела представление, что такое римский нос. Но всякий раз, когда автор исторических романов упоминает о нём, я представляю Питера.
— Ты вернулся, — прохрипела я и встала, чтобы поприветствовать его. Он напрягся в моих объятиях, и я отстранилась, всё ещё сцепив руки за его шеей. Он взял меня за запястья и отвёл их от себя, прижимая к моей груди.
— Мы можем поговорить? — спросил он.
— Конечно? — я произнесла это как вопрос. Это и было вопросом.
Он подвёл меня к дивану и усадил. Затем, насколько я поняла, должно быть, столкнулась пара тектонических плит, потому что весь мир пошатнулся, и в моих ушах зазвенело так громко, что я могла уловить только обрывки того, что он говорил. Всё это не могло быть правдой. Это не имело смысла.
Слишком много выпил...
Все разошлись по домам, но мы остались, чтобы протрезветь...
Одно тянуло за собой другое и...
Боже, прости. Я не хотел причинять тебе боль, но...
— Ты изменил мне? — наконец, пискнула я, пока он произносил очередное неразборчивое предложение.
— Нет! — сказал он. — Я имею в виду, всё было не так. Мы... Она сказала мне, что влюблена в меня, Дафна. И я понял, что я тоже. Влюблён. В неё. Бл*дь, мне так жаль.
Ещё немного извинений.
Ещё немного звона в ушах.
Ещё немного банальностей.
Нет. Нет, он мне не изменял? Нет, он просто признался в любви кому-то, кто не был мной? Я пыталась сложить кусочки головоломки вместе, но ничего не сходилось. Каждое сказанное им предложение было несовместимо с предыдущим.
Наконец мой слух уловил нечто, показавшееся мне важным, если бы только я могла разобраться в контексте: неделю.
— Неделя? — сказала я.
Он кивнул.
— Она ждёт меня, так что мы можем отправляться прямо сейчас. Не буду мешать тебе, пока ты будешь во всём разбираться.
— Неделя, — повторила я, до сих пор не понимая.
— Я посмотрел в интернете, — он подвинулся на диване, достал из заднего кармана сложенный листок бумаги и протянул его мне.
Какая-то по-настоящему заблуждающаяся часть меня думала, что это будет записка с извинениями, любовное письмо, которое сделает всё это... не совсем нормальным, но, возможно, поправимым.
Вместо этого это была распечатка местных объявлений о продаже квартир.
— Ты переезжаешь? — выдавила я.
Его шея покраснела, а взгляд метнулся к входной двери.
— Ну, нет, — сказал он. — Дом записан на моё имя, так что...
Он замолчал, ожидая, что я заполню пробел.
Наконец, я это сделала.
— Ты, бл*дь, издеваешься надо мной, Питер? — я вскочила. Тогда я не чувствовала боли. Это придёт позже. Сначала была лишь ярости.
Он тоже встал, вскинув брови к идеальной линии роста волос.
— Мы не хотели, чтобы так получилось.
— Конечно, она, чёрт возьми, хотела, чтобы так получилось, Питер! У неё было двадцать пять лет, чтобы сказать тебе, что она влюблена в тебя, но она выбрала для этого прошлую ночь!
— Она не осознавала, — сказал он, защищая её. Защищая её от этой эмоциональной вспышки, пока я была здесь одна. — Не понимала, пока не столкнулась с угрозой потерять меня.
— Ты привёз меня сюда! — чуть ли не кричала я. В конце концов, это перешло в какой-то безумный смех. — Я бросила своих друзей. Свою квартиру. Свою работу. Всю свою жизнь.
— Я чувствую себя так ужасно, — сказал он. — Ты даже не представляешь.
— Я не представляю, как ужасно ты себя чувствуешь? — потребовала я. — И куда же мне, по-твоему, идти?
Он указал на объявления о продаже квартир, которые теперь лежали на полу.
— Послушай, — сказал он. — Мы уезжаем из города, чтобы дать тебе время во всём разобраться. Мы вернёмся только в следующее воскресенье.
Мы.
Вернемся.
О.
О, боже.
Дело не только в том, что я должна была съехать.
Она переедет сюда. После того, как они вернутся из сексуального отпуска новой пары, который преподносился мне как акт доброты в мою пользу. Я чуть было не спросила, куда они направляются, но последнее, что мне было нужно — это представлять, как они целуются на фоне Эйфелевой башни.
(Неверно. Позже я узнала, что они целовались на побережье Амальфи).
— Мне действительно жаль, Даф, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб, как какой-нибудь добрый отец, с сожалением отправляющийся на войну выполнять свой долг.
Я оттолкнула его, и его глаза на секунду расширились от шока. Затем он мрачно кивнул и направился к двери, совершенно с пустыми руками. Как будто у него уже есть всё, что ему нужно, и в этом доме нет ничего подобного.
Когда дверь захлопнулась, во мне что-то оборвалось.
Я схватила одну из больших банок с миндалём, которые миссис Коллинз купила во время своей последней поездки в оптовый супермаркет, и выбежала на улицу, всё ещё в шёлковой пижаме, которую Питер купил мне на прошлое Рождество.
Он бросил на меня безумный взгляд через плечо, забираясь на пассажирское сиденье джипа Петры с открытым верхом. Она старательно не смотрела на меня.
— Ты такой грёбаный мудак! — я швырнула в него горстью миндаля.
Он взвизгнул. Я бросила ещё горсть в сторону багажника. Петра завела машину.
Я погналась за ними по подъездной дорожке, а затем швырнула всю банку в джип. Она ударилась о колесо и укатилась на обочину, когда они скрылись в лучах заходящего солнца.
Восходящего солнца. Без разницы.
— Куда мне идти? — слабо спросила я, опускаясь на влажную от росы траву нашего — их — двора.
Я простояла там, наблюдая за дорогой, наверное, минут десять. Потом я вернулась в дом и разрыдалась так сильно, что меня бы стошнило, если бы накануне вечером я не забыла поесть. Я не очень хорошо готовила, и, кроме того, Питер был очень осторожен в своём питании. Мало углеводов, много белка. Я порылась в наших шкафчиках с продуктами и взялась за макароны с сыром быстрого приготовления.
И тут кто-то начал колотить в дверь.
Какая же я дура, раз могла предположить лишь то, что Питер вернулся. Что он добрался до аэропорта только для того, чтобы в какой-то момент всё в его голове прояснилось, и он помчался домой ко мне.
Но когда я открыла дверь, то обнаружила Майлза, с покрасневшими от слёз или курения травки глазами, размахивающего запиской из трёх предложений, которую Петра оставила ему на журнальном столике, как будто эта записка была вилами или, может быть, флагом капитуляции.
— Она здесь? — спросил он хрипло.
— Нет, — меня охватило оцепенение. — Я кидалась в них миндалём, и они уехали.
Он
