растрепанной косой и медвежонком под мышкой.
— Мама!
Я подхватила ее на руки слишком жадно, слишком крепко.
Она пискнула:
— Ма-а-ам, ты меня сейчас раздавишь!
И только тогда я поняла, что уткнулась носом в ее теплую макушку и стою так, будто возвращаю ребенка не из кухни, а с войны.
— Прости, зайка.
Потом пришли старшие.
Мира, уже почти девушка, высокая, тонкая, с отцовскими скулами и моими глазами.
Тася — мягче, круглее, еще детская, но уже болезненно внимательная ко всему, что происходит между взрослыми.
— Ты не спала? — спросила Мира сразу.
Ей было шестнадцать, и она давно научилась видеть то, что младшим еще не по возрасту.
— Смена была тяжелая, — ответила я.
Это была правда.
Просто не вся.
Тася нахмурилась.
— Ты бледная.
— Спасибо, очень поддержала.
Я пыталась улыбнуться.
Даже почти получилось.
И вот это было самым жутким:
после всего я все еще умела стоять у собственной кухни и делать вид, что все в порядке.
Женщины вообще очень талантливы в выживании внутри распада, если рядом дети.
— Папа дома? — спросила Поля.
Вопрос ударил неожиданно остро.
— Нет, — сказала я. — Он... по делам.
Почти не соврала.
Почти.
Мира подняла на меня глаза.
Очень внимательно.
Слишком внимательно.
Я поняла: что-то в моем лице уже не складывается в норму.
Но времени расползаться не было.
Нужно было собрать девочек, отправить в школу, прожить это утро так, чтобы они не захлебнулись чужой взрослой катастрофой до звонка на первый урок.
Я делала все механически:
бутерброды,
проверка формы,
подпись в дневнике,
Полины колготки,
Тасин рюкзак,
Мирина флешка с презентацией.
И все это время где-то на заднем плане мозга стояла одна-единственная, ритмичная, как капельница, мысль:
У Гордея есть сын.
У Гордея есть сын.
У Гордея есть сын.
Не просто ребенок на стороне.
Не абстрактная измена.
А именно сын.
Тот, о котором он, как оказалось, действительно мечтал.
Тот, которого я не родила.
После того как девочки уехали, дом опустел.
И вот тогда тишина навалилась по-настоящему.
Я прошла на кухню, налила себе воды и не смогла сделать ни глотка.
Телефон лежал на столе экраном вниз.
Я боялась его трогать.
Но в то же время ждала, что он оживет.
Он ожил.
Сообщение от Гордея:
Нам нужно поговорить. Я буду дома через час.
Никакого “прости”.
Никакого “ты как”.
Никакого “объясню”.
Я перечитала сообщение.
Потом еще раз.
Потом перевернула телефон экраном вниз снова.
Нужно поговорить.
Какой удобный, мужской, деловой глагол.
Как будто ночью в роддоме мы не увидели голую правду, а столкнулись с досадным управленческим сбоем.
Через сорок минут приехала его мать.
Вот уж кого я не ждала так рано — и именно поэтому не удивилась.
Белла Аркадьевна входила в любой дом так, будто не просто пришла, а оценила пространство на соответствие своему представлению о должном.
Стройная, безупречно уложенная, в дорогом пальто цвета мокрого графита, с лицом женщины, которая прожила жизнь в убеждении, что вкус и порода освобождают от необходимости быть доброй.
— Влада, — сказала она в холле. — Ты дома.
— Какая неожиданность.
Она скользнула по мне взглядом.
Не как свекровь по невестке.
Как инспектор по объекту, на котором обнаружили аварию.
— Нам надо поговорить до приезда Гордея.
Я медленно закрыла входную дверь.
— Вы уже в курсе?
— Да.
Конечно.
Разумеется.
Волк никогда не приходит один.
У него всегда стая.
— И что же вы хотите мне сказать? — спросила я.
Белла Аркадьевна сняла перчатки.
— Что истерики сейчас никому не помогут.
Я посмотрела на нее.
Очень долго.
— Я еще не успела устроить истерику, а вы уже привезли готовую инструкцию, как мне себя вести?
Она чуть поджала губы.
Малозаметно.
Но я знала этот жест.
Он всегда означал раздражение на то, что собеседник оказался не таким мягким, как хотелось.
— Влада, будь взрослой женщиной.
Я усмехнулась.
— Очень интересно. Продолжайте.
Она прошла в гостиную как хозяйка.
Села, не спрашивая.
Сложила сумку рядом.
— Гордей совершил ошибку.
Ошибку.
Я даже не сразу рассердилась.
Сначала просто поразилась масштабам семейной лексики, в которой любовница, беременность, сын и двойная жизнь укладываются в одно удобное слово.
— Нет, Белла Аркадьевна, — сказала я. — Ошибка — это не тот галстук на прием. А это называется по-другому.
— Как угодно называй, — холодно ответила она. — Но твоя задача сейчас — думать о девочках.
Вот.
Конечно.
Девочки.
Всегда дети в качестве женской петли на шее.
Мужчина может разрушить семью, но спасать ее почему-то обязана жена.
Ради дочерей.
Ради тишины.
Ради дома.
Ради приличий.
— А Гордей думал о девочках, когда делал сына на стороне? — спросила я.
На секунду в ее глазах мелькнуло что-то живое.
Не стыд.
Скорее досада.
Что тема названа слишком прямо.
— Мужчины сложнее, чем вам кажется.
— Ох, давайте без этой архаической херни про сложных мужчин и терпеливых женщин.
Белла Аркадьевна резко подняла голову.
— Следи за выражениями.
Я засмеялась.
На этот раз по-настоящему.
— Удивительно. У вашего сына любовница родила ребенка, а вас все еще больше всего тревожит моя лексика.
— Меня тревожит твоя неспособность мыслить рационально.
— Меня тоже раньше тревожила. Но теперь, кажется, как раз проходит.
Она смотрела на меня долго.
Потом произнесла:
— Ты же взрослая женщина, Влада. Не девочка. После трех родов. После стольких лет брака. Ты должна понимать, что мужчинам иногда нужно...
— Закончите это предложение, — сказала я очень тихо.
Она замолчала.
— Нет, правда. Закончите. Что именно им нужно? Молодое тело? Тонкая талия? Свежая матка? Сын? Или просто ощущение, что можно все?
Ее лицо стало каменным.
— Тебе не идет вульгарность.
— А вашему сыну не идет роль отца семейства. Но как-то же носил.
Тишина стала тяжелой.
И в этот момент я вдруг поняла: все. Назад дороги не будет не только с Гордеем. Но и с его семьей. Потому что вся их система держится на одном — на праве сильного мужчины и на обязанности женщин красиво это обслужить.
Я больше не собиралась.
--
Глава 3
Гордей приехал в десять двадцать.
Я знала точное время, потому что успела десять раз посмотреть на часы и мысленно прожить его вход в дом всеми возможными способами:
он начнет оправдываться;
он начнет давить;
он будет холодным;
он будет неожиданно мягким;
он попробует обнять;
он сделает вид, что все решаемо.
Он выбрал худший вариант.
Спокойствие.
Когда дверь открылась и он вошел в холл, на нем был тот же темный костюм, в котором он чаще всего возвращался с работы, только рубашка уже помялась у воротника, а под глазами
