class="p1">Сморгнув слезы и запрещая себе… запрещая! – распускать сопли, я перевела взгляд на о чем-то быстро-быстро переговаривающихся врачей.
– Что? – дернула портера за край куртки. – Рахим, о чем он тебя спрашивал?
– Обычный опрос, Кира. Не волнуйся. Им нужно знать, какая была высота, как быстро ухудшилось его состояние, был ли кашель, мокрота… И все такое.
– М-м-м…
– Какие он, говоришь, употреблял таблетки?
Называю.
Врач хмурится, качает головой. Да ладно тебе! Если бы не они, Гор бы там и остался. Это нормальная практика. Стандартная, я бы даже сказала.
Следом был еще один вопрос. Рахим бросил на меня чуть смущенный взгляд. И стал о чем-то экспрессивно рассказывать доктору. На что тот еще сильнее нахмурился.
– Он, оказывается, о вас не слышал!
– Ясно. А рожу кривит чего?
– Так такая нагрузка на организм! Он как понял, что это ваш четырнадцатый восьмитысячник едва ли не за два месяца, так и начал ругаться.
– Аа-а-а, поняла, – вздохнула я, растирая виски.
– Доктор Сахиб говорит, что вам тоже нужно пройти обследование.
– Обязательно. Как только вытащим Гора.
Рентген Горскому сделала прямо там, в Скарду. Врач показал мне снимок, будто я могла что-то понять. Тыкал пальцем, приговаривая на своем, который мне почти синхронно переводил Рахим:
– Вот здесь – затемнения. Это может быть отёк. А может быть пневмония. Иногда одно маскируется под другое или идёт вместе.
Я кивнула, дескать, ясно.
– А дальше что? Он же поправится? Главное мы сделали – спустили Горского вниз.
– Да, но очень похоже, что отек уже дал осложнения.
Осложнения.
Мне хотелось кричать, но одно я знала точно – нельзя мешать врачам делать их работу. Если бы я впала в истерику, это никому бы не помогло.
А дальше всё решилось быстро. Гора более-менее стабилизировали и отправили сразу в Исламабад, где уровень медицины был на порядок выше. В машине скорой по дороге к аэродрому случилось маленькое чудо. Миша открыл глаза и даже попытался мне что-то сказать. Я наклонилась к нему, как безумная, ловя каждое движение губ. Но он выдохнул только:
– Ты…
– Да я… Я здесь. Рядом. Все будет хорошо, родной. Ты в безопасности.
– А… как же…
Не договорил. Но я и без этого поняла, о чем он хотел спросить.
– Это неважно, Миш… Это так неважно! Ты только живи, хорошо?
Горский выключился. Я так и не узнала, понял ли он, что я хотела до него донести. А потом, кажется, и сама отрубилась. Силы меня покинули. Очнулась уже в Исламабаде, а как будто в другом измерении. Нас встречали тепло, яркий свет, английская речь… И карета скорой. До госпиталя домчались быстро. Горского забрали в приёмный покой. Со мной же не церемонились, перед носом закрыв дверь в реанимацию.
Спустя вечность, а на самом деле минут через сорок, ко мне вышел врач-реаниматолог.
– Состояние тяжёлое. Прямо сейчас он получает кислород и препараты для снижения давления в лёгочной артерии. Также мы взяли анализы, чтобы исключить легочную инфекцию. Если будут признаки воспаления, начнём давать антибиотики. Если станет хуже – переведём на неинвазивную вентиляцию, а при необходимости – на ИВЛ. Вы – настоящая героиня.
Пожилой врач так быстро переключился с темы на тему, что мой измученный мозг на какое-то время подвис.
– Героиня? – растерянно повторила я.
– Вы отказались от рекорда, который превратил бы вас в легенду при жизни, чтобы спасти человека.
– А-а-а, – с моих губ сорвался глупый смешок. – Нет, все не так… Это он меня спас. Я даже жизнь не любила раньше, а теперь люблю… И жизнь, и его. Понимаете?
Понятия не имею, почему мне захотелось поговорить о таком с посторонним, по сути, человеком. Скорее всего, мне действительно не хотелось, чтобы обо мне думали лучше, чем есть. Они же не понимали… Я выбирала не между восхождением и Горским. Я выбирала между жизнью и смертью. То есть у меня и не было выбора. Если бы я не вернулась, он бы погиб, и тогда я бы тоже не выжила.
– В любом случае, вы все сделали правильно.
Простая фраза. Но она пробила броню… Я всхлипнула, села прямо на пол и горько расплакалась. Слёзы текли некрасиво, с хрипами, с судорожными вдохами, от которых тянуло в груди. Я уткнулась лбом в колени, чувствуя холод плитки, и позволила себе развалиться.
Перед глазами стоял склон. Яркий костюм Горского на фоне белизны. Его неподвижная фигура. Этот ужас, когда я пыталась понять – он просто отдыхает или… Сейчас страшно представить, что было бы, если бы я шла не оглядываясь. Если бы послушала не сердце, а голос амбиций.
– Ну что вы? Все позади.
Да! Именно поэтому я и расплакалась, отпустив себя… Ведь до этого момента я была в режиме выживания. Там не было места чувствам. Только хладнокровие и контроль. Здесь же, в этом стерильном коридоре, ответственность за жизнь Горского перекинулась с моих плеч на плечи врачей. От меня больше ничего не зависело. И я могла побыть хоть секунду слабой.
Я подняла голову, вытерла лицо рукавом, совершенно не заботясь о том, как выгляжу. От привычки держать лицо в любой ситуации ничего не осталось. Сейчас я была просто женщиной, которая почти потеряла любимого человека. Нет… Которая все еще могла его потерять!
Как же странно всё повернулось. Я ехала в Каракорум, чтобы что-то кому-то доказать. А в итоге мне стало плевать на весь мир… И одного хотелось – чтобы Гор просто открыл глаза. Чтобы снова посмотрел на меня своим чуть ироничным, спокойным взглядом профи, знающего себе цену. Чтобы сказал… Что угодно. Вообще без разницы!
Если в глазах всего мира это делало меня лузершей – что ж. Я-то знала, что выиграла по жизни. Дело оставалось за малым – сохранить, уберечь свой приз, во что бы то ни стало.
– Доктор, спасите его. Пожалуйста, – всхлипнула я, поднимаясь, придерживаясь за стену.
– Мы делаем все, что нужно.
Именно поэтому, как мне потом объяснили, спустя два часа Горского ввели в медицинскую кому. Я понимала, что это необходимость. Умом, да… Но что я переживала в душе – врагу не пожелаю.
– Мисс… Мисс…
– М-м-м?
– К госпиталю начинают прибывать журналисты. Вы выйдете к ним?
– Нет, –
