Лидия Ивановна, я, скотина последняя, не выдержал, сорвался, наорал на нее, чуть не ударил…
Он махнул рукой, понимая, что не способен передать ужас прошедшей ночи.
– Будет тебе, не казнись. Нервы сдали, Варвара поймет, обиды не будет носить…
– Да погоди ты, это еще не все. Прихожу днем на обед, открываю дверь и запинаюсь о тот же тулуп. Он опять на полу валяется. Меня прямо какая когтистая лапа за душу схватила и не отпускает. Захожу в комнату, а там Варвара… Нет, ты ее такой не видела. Она сидит как помешанная, рот перекошен, глаза горят, как у полоумной, и говорит, что Витя не сам умер, что его погубили…
Лидия Ивановна вскрикнула и зажала рот рукой.
– Я ее трясу, чтобы опомнилась, а она рычит на меня как собака, говорит, что она ясно это увидела, что он в этом тулупе от температуры сгорел. И тычет мне в лицо эту овчину, а там… Мне кажется, у меня мозг сейчас плавится, ты только пойми меня. Там на воротнике шерсть слиплась в сосульки. Понимаешь?
– Нет, прости, дорогой, не понимаю.
– Ну как же! В липкие сладкие сосульки!
Стрежак хрустнул зубами, но все равно не удержал слез. Они поползли по щетинистой щеке, оставляя блестящие полоски.
Лидия Ивановна подала платок, но Стрежак оттолкнул ее руку и грубо, как будто хотел вместе со слезами содрать кожу, ладонью вытер лицо.
– Ты не поняла?
Она покачала головой.
– Я тоже не сразу понял. А без Варвары и вовсе бы не распознал. А как она сказала, я на язык стал пробовать. Рассосал сосульку эту проклятую. До самой шерсти рассосал. И что теперь? Как жить с этим?
Он опять стал тереть лицо, немилосердно сминая кожу.
– Василий Иванович, эй! Ты чего? Не пойму я что-то. Так ты тулуп свой овчинный сосал? Зачем?
– Лекарство это! Понимаешь? От лекарства там все слиплось! Значит, эта сука, Зинка, лекарство лила, когда он в тулупе лежал. Он же от термального шока умер!
Лидия Ивановна охнула и перекрестилась.
А Василий Иванович трясся всем телом и бормотал:
– Убью тварь! Руками порву! Заживо сгорел сынок мой, Витенька. Ему бы снежку, а она тулуп…
Лидия Ивановна обхватила его голову и прижала к себе, но он вырвался и, как пьяный, пошел прочь. Отойдя пару метров, крикнул:
– Моя жена не сумасшедшая! Ясно?! Всем ясно? Она просто душой видеть стала, а не как мы, кутята слепые…
Махнул рукой и пошел дальше, разматывать свое вновь обретенное горе.
Вслед за сыном
После трагедии в семье полковник Стрежак ушел в отставку и уехал с женой в небольшой городок под Архангельском, где когда-то располагался его детдом. Других маяков на карте у него не было. Приехал и понял, что не прогадал.
Русский Север обладает той неброской красотой, которая многих оставит равнодушными. Нет там ничего примечательного. Ни будоражащих фантазию гигантских секвой, среди которых мерещатся динозавры, ни переплетенных лиан экваториальных джунглей, сочащихся опасностями, ни даже ослепительных айсбергов, гордо плывущих навстречу «Титанику». Просто трава и леса, реки и озера как воплощение обыденности, заурядности и порой заунывности.
Но если нашлась в душе приоткрытая створка, куда залетел ветер Русского Севера, обдав прохладой, настоянной на брусничных листьях, то нет от этого спасения. Сводит душу в тисках любви, невысказанной и непроходящей.
Так вышло и с Василием. Вдоволь поколесил он с женой по военным городкам. Но только тут, под Архангельском, понял Василий, что нашел место, где хочется кинуть якорь. Не нужны ему ни жаркие краски юга, ни ночные песни цикад. Тихая, неброская, напрочь лишенная кокетства красота Русского Севера отозвалась в душе чувством избирательного родства.
Василий помнит день, когда, взобравшись на крутой берег, обвел взглядом пушистый лесной ковер, обрамленный каймой реки, и губами, перепачканными черникой, прошептал:
– Ну здравствуй, Родина. Дай силы жить дальше.
И она дала. Положила на растерзанную душу Василия прохладный мох, смоченный в родниковой воде. Боль не ушла, но, ощерившись, спряталась поглубже, как загнанная под лавку собака.
Варвара хлопотала по хозяйству, обживаясь на новом месте, шила занавески и солила грибы. Среди соседей слыла женщиной со странностями. Ни разу ни одну соседку в дом не позвала, сколько те, сгорая от любопытства, ни кидали намеков. А если у какой-то соседки внезапно заканчивалась соль, то Варвара передавала отсыпанную щепоть через порог, как будто это и не порог вовсе, а государственная граница.
– Примета плохая, – осекали ее.
– Я в приметы не верю. – И закрывала дверь.
Иногда Василий Иванович тешил себя иллюзией, что Варвара справилась с горем и они еще поживут, постоят на высоком берегу, взявшись за руки. Но в самый неподходящий момент она начинала говорить о сковороде и гречке, и он серел лицом. Гречку они с тех пор ни разу не покупали.
Единственный гость, которого Варвара однажды разрешила привести в дом, был майор Петрунин, занесенный в их края по казенной надобности. Сослуживец по Колыме слыл человеком не очень умным, но душевным и не подлым. Он сделал немалый круг, чтобы навестить Стрежаков. Петрунин пришел в приподнятом настроении, долго хлопал по спине бывшего сослуживца и приговаривал:
– Ну, чертяка, здорово! Забрался в такую даль, думал, не найду. Да ты заматерел! Только седой совсем стал!
Василий смущенно пригладил белый чуб.
Сели за стол. По русской традиции налили водочки в граненые стопки, закусили салом, вяленой рыбой и солеными грибами и снова налили. И снова. Говорили обо всем и ни о чем, легко соскальзывая с одной темы на другую. По путаным дорожкам нетрезвого разговора дошли до воспоминаний о Колыме.
– Иваныч! – икая, сказал Петрунин. – Вовремя ты уехал! Там такое началось!
– Неужто мамонта откопали?
– Лучше бы мамонта, хоть котлет с него накрутили бы. Там все хуже! Там прямо Шекспир бы удавился! Трагедия в трех сценах!
– Может, в трех действиях? – поправила Варвара, которая устала сидеть с мужчинами и только изредка заглядывала на кухню, чтобы подрезать сало и помыть посуду.
– Да хоть в трех антрактах. Главное, что в трех. Следи за руками. Сначала Рохля, помнишь такого, сильно попортил себе морду лица. Овчарка из колонии отвязалась, ну и как-то они там встретились. Я подробностей не знаю, но порвала она его сильно. Говорят, до костей обглодала. И лицо, сильно лицо пострадало. Его в нашей медсанчасти штопали, говорят, шов на шве, потом в госпиталь отправили. Теперь вся его красота в дембельском альбоме осталась, как говорится, на долгую и добрую память.
– А кто такой Рохля? – спросила Варя.
– Никто, – поспешно
