узкий шкаф!
«Все нормально, он готов, можно уходить, – подумала Анджела. – У Ирины своеобразный подход к риелторству – отстраненно молчит. Предоставляет клиентам самим разбираться друг с другом. Фаталистка – я вас свела и больше ни за что не отвечаю. Как говорится, тоже метод. Но неужели им удается хоть что-нибудь заработать?»
Она поднялась:
– Я подумаю. Сравню варианты. Томить не буду, завтра же сообщу Ирине о своем решении. Спасибо за показ. До свидания.
Спустилась вниз, уже зная, что Ирина догонит через несколько минут. Все было понятно и грустно. От того, как распорядится этой жилплощадью властная мама Элеонора Эдуардовна, зависела судьба ее детей. Она, еле живая, держала руку на их пульсе. Легко прощупывала его через бумагу, на которой написала завещание. И сын, и дочь ее любили, желали здравствовать, помогали. Наверняка устали от болезни матушки и вяловато откликались на расспросы о ней. Но в отношении к квадратным метрам чувствовался надрыв, буйство эмоций. В юности Анджела гордилась способностью улавливать энергию людей, плотно закупоренную манерами. Она все равно просачивалась, становясь аурой места, в котором они находились. Потом ей это надоело – било лишь по психике, никак не влияя на само место. У другого, не такого чувствительного типа все в нем складывалось превосходно. Однако, вырвавшись на улицу, несостоявшийся экстрасенс кожей ощутила то, что называется избавлением.
Литиванова была обескуражена. Она победила мнительного Леонида Сергеевича интеллектом. Сообразила, как с ним надо себя вести, что говорить. Даже заинтересованность сыграла, хотя квартира ей не понравилась. Но ее женские чары не расположили крепенького педанта. Он видел в ней съемщицу, и только. Еще недавно то, что она задействовала разум и добилась своего от изначально настроенного против нее существа, было важно. А теперь вдруг остро захотелось быть одетой не прилично и дорого, а непристойно. Декольте, мини-юбка, отсутствие рукавов… Этого достаточно, чтобы облегчить получение желаемого, или нужно еще выпячивать грудь, класть ногу на ногу и жестикулировать, будто исполняешь восточный танец?
Она видела полуголых жеманных дам на вечеринках, но считала их чокнутыми. Ей никогда раньше не приходилось обольщать мужчин. Если бы пришлось, она бы сделала это иначе. Как именно, не знала. Но стало ясно, что дороговизна тряпок приманивает нищих и мошенников, а богатые ее не замечают. Красота и стройность тоже для первых всего лишь необязательный бонус, а для вторых – результат труда медиков – стоматологов, диетологов, пластических хирургов. «Любовь должна быть, иначе все бессмысленно, все проституция», – шепнула исследовательница апрельскому миру, который зажмурился и разлегся, как кошка на солнце, брюшком кверху. Тянуло погладить. Но попробуй дотронься – сразу будет использован арсенал когтей и зубов. Анджеле еще не доводилось бояться жизни. Мишенька, который много лет делал ее безопасной, словно задался целью наспех обучить жену всему, что она упустила, будучи счастливой. От горестей, оборотной стороны радостей, мало кто погибает, когда они в час по чайной ложке. Но большой объем сразу может убить. Она вдруг поняла, что не хочет умирать. И жить как-то не очень получалось. «Может, зайти куда-нибудь на кофе с пирожным?» – боязливо спросила себя Анджела, припомнив утренние выводы о том, что еда способствует душевному равновесию. Но выскочившая из подъезда Ирина объявила:
– Я звонила второму хозяину, пока спускалась. Он ждет. Идемте, здесь очень близко. Вам легче будет сравнивать, если из дома в дом.
– Да, голод тоже способствует обретению покоя, только долго и мучительно, – мрачновато согласилась Литиванова.
Договаривая, она сообразила, что риелторша вытаращит глаза. Придется объяснять, мол, автоматически вслух закончила мысль. Но та отозвалась без заминки:
– Ой, спасибо, я хорошо поела перед работой. Лучше закончим скорее, а то у меня ребенок дома ждет, когда накормлю обедом.
Клиентка вздохнула и сама покорно вытаращила глаза.
– Знаете, Георгий Петрович – знаменитый артист. Ему уже восемьдесят, но когда-то он и в кино снимался, и в театре играл. Я старые черно-белые фильмы не люблю. По-моему, их никто не смотрел, но он думает, что хотя бы в детстве – все. А если не случилось, то близкие рассказывали, – болтала Ирина, шагая вприпрыжку по подсохшему асфальту.
– Вашему агентству и вам лично, похоже, очень везет на клиентов, – процедила Литиванова. – У одного мама тяжело больна, он слегка не в себе от переутомления. Второй – артист, оставивший сцену, что само по себе диагноз. Просветите, обычные, ненадломленные люди сдают квартиры? Или вам, сердобольной, достаются самые несчастные?
– Анджела, вы думаете, что люди ищут квартирантов от хорошей жизни? Леонид Сергеевич мечтает об одном – вернуться к себе, когда мама умрет. Георгий Петрович скучает на своей разваливающейся даче по Тверской, по переулкам. Кто-то сдает, чтобы квартира «работала», пока дети вырастут. Кто-то сам снимает ближе к офису – сколько выручил, столько же и отдал. Кто-то уехал за границу не навсегда, считает, если дом не пустует, он в безопасности. Деньги, конечно, всем нужны. Но хлопот со сдачей в аренду часто больше, чем прибыли.
– Вы добрый человек и умеете разжалобить. Я бы заплакала от сочувствия к беднягам. Одно но. Леонид Сергеевич дерет со съемщика две месячные зарплаты обычного американского полицейского. При этом квартира откровенно убогая – ремонт дилетантский, мебель средней паршивости. Скажите честно, имеет право женщина за такие деньги не ходить по полу босиком? Она нанялась забивать голову тем, что паркету тридцать лет, что он березовый, мягкий? Можно ей определить место, где будет висеть телевизор? Да пусть хоть на потолке. Почему она, платя столько, должна обходиться без домработницы? При такой арендной плате уборщицу хозяин должен за свои нанимать.
– Ой, – привычно начала агент, – если вам милая свежая обстановка у Леонида Сергеевича не понравилась, то у Георгия Петровича мы не задержимся. Вот, пришли.
Литиванова смирилась. Все ее намеки на то, что тот, кто платит, если не главный, то хотя бы человек, отскакивали от агента, даже не царапая сознания. Она симпатизировала сдающим, ведь достанься ей по наследству лишняя квартира, распорядилась бы ею так же. А снимающие, готовые выкладывать те самые две зарплаты американского полицейского в месяц, будили лишь неприязнь. «Да это же банальная зависть, – догадалась Анджела и поежилась. Единственное, что способно разрушить мир».
Завистнику не дано созидать. Он парализован ядом вопроса «Почему у него есть, а у меня нет?» настолько, что даже ответа на него не ищет. Настоящая зависть тупа и тяжеловесна. Как все худшие чувства, ее невозможно
