поверьте. Долго не выдерживают, но это естественно. Тот, кто соберется жить здесь долго, отремонтирует квартиру простенько, но по своему вкусу. Разумеется, цену аренды в этом случае можно подкорректировать.
– Согласна, – мечтательно улыбнулась Литиванова. – Я бы так и поступила, арендуй это чудо хотя бы на год. Но срок не определен точно, а когда оно в таком виде, мне грустно и страшно. Жаль.
– И мне жаль, – вздохнул артист. – Вы разминулись с этой квартирой во времени. Вам бы переступить ее порог несколько десятков лет назад.
– Возможно. Но у нас у всех свои пороги.
– До свидания, Георгий Петрович, – вклинилась Ирина, про которую они совсем забыли.
В двух прежних домах она оставалась секретничать с клиентами и догоняла Анджелу. А со стариком не церемонилась. Вероятно, в ее агентство он не обращался, нашла в Интернете на один раз.
– До свидания, дамы, – не стал удерживать их хозяин. – Было приятно познакомиться.
На лестнице Ирина с неожиданной обидой сказала:
– Так вам была нужна шикарная жилплощадь? Вы же говорили, что ненадолго… Для начала… Там решите…
– Именно. Но шикарная – это, как вы выражаетесь, жилплощадь Георгия Петровича с тщательным ремонтом и новой мебелью того же качества. Я же вела речь о чистой и нестандартной по планировке квартире. Шкафы из «ИКЕИ» меня не очень смущают, но то, что мы видели только что, нравится гораздо больше.
– И вы действительно сделали бы ремонт, если бы сняли надолго? – все еще не верила собственным ушам риелторша и будто осознавала, что глаза ее тоже подвели.
– Конечно. Артист прав, кому-то уютно в бледно-зеленых стенах, кому-то в ярко-красных. Я пыталась вам сказать, что диктат владельца меня отвращает. Что моя жизнь может быть регламентирована только законом и нравственностью, а не капризами и сиюминутными обстоятельствами тех, кто претендует на мои же деньги. А вы нашли варианты, которые устроят только что сошедших с транспорта провинциалов. Заметили, что, едва обжившись в Москве, разобравшись с ценами и направлениями, жилица и жилец Леонида Сергеевича ушли от него? Не догадываетесь почему?
– Ой, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, то есть дешевле. Бог с ними. Анджела, завтрашняя квартира вас точно не разочарует. Там хозяин и не думает ограничивать свободу жильца. Нет, он требовательный, но современный. Я выразить не могу. Вы быстро не пойдете? Я тогда одна побегу к метро.
– Я пойду медленно-премедленно, – заверила ее Литиванова.
Остановилась и почти с наслаждением смотрела, как удалялся розовый пуховик.
3
Анджела очень хотела есть и не могла вообразить себя жующей. Двигать челюстью было настолько лень, что голодание казалось более приемлемым занятием. Но обнаруженное вчера свойство постепенно успокаиваться без размышлений, загрузив чем-то желудок, деловито елозило в ней. Женщине пришла в голову свежая идея: заказать где-нибудь мороженое и кофе – только глотаешь, но насыщаешься. И задабриваешь отчаяние, которое наверняка не ушло, а спряталось, чтобы рано или поздно вцепиться тебе в глотку. «Все гениальное просто».
Теперь, сидя за рулем, она вспоминала, как много читала о тех, кого посетило то же озарение. Сколько видела на экранах героинь, его использовавших и неудержимо жиревших. И, самое неприятное, переводила романы про бесконечные ведерки замороженного сладкого молока, которыми несчастливые американки и европейки глушили тоску. Как она могла двинуться тем же путем? Он был отвратителен уже своей проторенностью всеми неудачницами Земли. Сладкий жир тем не менее плавился внутри. И чем дольше, тем сильнее тянуло повторить неумное, угрожающее фигуре и затасканное действие.
Когда маниакальное стремление уже не к кафе, а к уличному лотку с вафельными рожками пронзило невыносимостью, Литиванова активно завертела головой. В конце концов, машина еле тащилась, в основном стояла: изловчиться и купить вожделенное лакомство было реально. Она готова была подло свалить вину на Ирину. Сама ездит на метро, с хозяевами квартир договорилась на удобное им время, не заботясь о том, что арендаторше придется страдать в час пик. Но тут справа замаячил поворот к бетонной многоэтажке какого-то офисного центра. Забыв про коварство нерадивой риелторши, Анджела свернула, припарковалась и вылезла на асфальт. Место было знакомым. Когда-то зачем-то она сюда… Точно! Лет пять назад катили с Мишенькой в ЦУМ за подарком Алику. Ему позвонили. Он сказал, что маршрут менять не придется, но надо ненадолго заскочить к одному человеку по срочному делу. Сюда и вошел. Жена тоже хотела размяться. Продефилировала по тротуару, заскучала и решила ждать мужа внутри. И дождалась буквально через десять минут.
Мороженое сразу растаяло в голове. Анджела быстро зашагала к вращающимся дверям. За ними был любящий ее и сына Литиванов, она не могла заставлять его ждать. Очередное взрывное помешательство разрешилось бы в холле, если бы за эти годы он чуть-чуть изменился. Но нет, вдоль облицованных бесцветной плиткой стен тесно располагались все те же черные кушетки. Стойку вахтеров, турникет и закуток охранника не перенесли в другой угол. И восьмиугольный столик с древним телефонным аппаратом не убрали от центральной колонны. Казалось бы, те же, что и тогда, просто одетые мужчина и женщина снимали в громоздком банкомате деньги. В тот раз она устроилась недалеко от него и видела, как они повторяли операцию снова и снова, бросая купюры в дорожную сумку, а квитанции – в пластиковое ведро. И людей было много. Одни выписывали пропуск, другие целовали дисплей турникета постоянным и шли к лифтам. К переминавшимся с ноги на ногу ожидавшим часто выходили менеджеры, увлекали за локти к сиденьям, разговаривали. Кого-то проводили с собой наверх, остальные убирались с живописными выражениями лиц. Все здесь суетилось, все завораживало, как броуновское движение под микроскопом.
Литиванова опустилась на кушетку и уставилась перед собой. Человеческое мельтешение и ровный гул отключали лучше, чем холодные сладости. Очнулась она от ужасного звука. Вокруг стало гораздо тише, сотрудников и клиентов поубавилось, но все равно несколько тел заслоняли центр холла. А там какая-то женщина вопила в телефонную трубку:
– Мне ничего от вас не надо. Подавитесь вы своей малогабаритной дырой! И деньги свои засуньте туда же. Где справедливость? Где человечность? Где милосердие? За что вы со мной так, самые близкие люди? Единственный вопрос: за что такое от сестры и родителей? Почему? Что я вам сделала?
Открытием было, что телефон городской, а не внутренний. И эта боль, громко, слишком шумно выкрикивавшаяся в общественном месте, казалась неприличной. Вольно или невольно слушатель оказывался за мучителей и против
