его поза была ленивой и расслабленной, как у большого кота.
— Не возражаю. Я не придирчив к тому, как ты меня трогаешь, главное, чтобы ты это делала.
Когда я повернулась к Брэнди, ее уже не было. Вероятно, она убежала, пока я размышляла о том, чтобы вышибить мозги своему мужу.
— Мой пистолет? — Он открыл ладонь, чтобы я отдала оружие.
— Нет. — Я засунула его за пояс своего розового костюма. Я подняла руку, чтобы показать ему знак. — В следующий раз, когда ты приведешь своих шлюх в мою квартиру, я просто решу, что вступила в самоубийственный пакт.
Он посмотрел на меня с одобрительным блеском в глазах и волчьей улыбкой на лице. Он выглядел почти... гордым.
— Я серьезно, Тирнан. Больше никаких шлюх.
— А как насчет того, чтобы сесть на задницу и ответить на все мои вопросы? Если я сочту их достаточными, я, возможно, исполню твое желание. Если нет, приготовься увидеть, как я трахаю все население Северо-Востока.
Хотя за этот ответ он заслуживал, чтобы ему выкололи и второй глаз, я признала, что он имеет право на объяснение. Обманывать своего законного мужа было неэтично. Даже если он был кровожадным убийцей.
Я подошла к дивану и присела на его край. Он присоединился ко мне на противоположном кресле.
— Как ты сочиняешь музыку, если ты глухая?
Его вопрос удивил меня. Во-первых, потому что было столько более важных вопросов, которые можно было задать. Во-вторых, потому что он не должен был этого знать.
— Ты рыщешь в моих вещах? — я нахмурилась.
— По крайней мере, раз в день, — легко ответил он.
— Зачем?
— Ты меня завораживаешь.
Я подумывала поспорить с ним, но это было бы лицемерием с моей стороны. Я делала то же самое. Так бывает, когда живешь с совершенно незнакомым человеком.
— А как же Бетховен? — спросила я жестами. — Он тоже был глухим.
— Он терял слух постепенно. А ты?
Я покачала головой.
— Нет. Но принцип тот же. Ты изучаешь паттерны, следуешь подсказкам и придумываешь последовательности, которые кажутся синхронными. Сочинение музыки — это, прежде всего, аналитика.
— Твои братья знают, что ты чертовски умная?
Он считал меня умной?
Я облизнула губы, игнорируя жар, распространяющийся за грудной клеткой.
— Только мама и Имма знают правду.
— Почему?
— Так лучше. Я глухая с рождения. Когда мне было два года, они начали проводить тесты, чтобы исключить проблемы. Я не реагировала на свое имя и не произносила ни слова. Их первоначальный диагноз был, что я нахожусь в спектре. Это была крайняя медицинская халатность, которая полностью изменила ход моей жизни.
Открыться было как выйти на солнце и почувствовать его лучи на коже впервые в жизни. Кислород наполнил мои легкие. Было свободно признаться в том, кто ты есть.
— Мама и Имма любили меня так же сильно. Мама водила меня на занятия и к терапевтам. Она посвятила всю свою жизнь заботе обо мне. Имма научила меня готовить, вязать, печь, накладывать швы.
Наши глаза встретились, и что-то за его мшистыми зрачками смягчилось.
— Мне было шесть лет, когда они обнаружили, что мне поставили неверный диагноз. К тому времени я научилась читать, писать, складывать пазлы из трехсот деталей; мама держала все в секрете. Она и Имма были в ярости от несправедливости и сначала хотели подать в суд. Но к тому времени люди начали обращать на меня внимание. Влиятельные люди из преступного мира приходили к папе, предлагая устроить брак, когда мне исполнится восемнадцать. Коза Ностра. Братва. Ла Эме. Мама поняла, что моя судьба будет такой же мрачной, как и ее, если я пойду по этому пути — с изменяющим преступником-мужем, на руках которого кровь. С человеком, который принесет мне только проблемы и душевную боль. Она решила избавить меня от бед брака, поэтому мы держали мои способности в секрете.
Лицо Тирнана оставалось нечитаемым. Он продолжал молча смотреть на меня, скрестив пальцы.
— Поскольку мои братья соперничают за трон дона, мама сказала, что им нельзя доверять мой секрет. Она боялась, что они продадут меня отцу, чтобы заработать у него очки. В какой-то момент в подростковом возрасте отсутствие интеллектуального стимула стало для меня невыносимым. Тогда мама начала возить меня на Искью. Это было недалеко от нашего дома в Неаполе, но достаточно далеко от глаз Камморы, чтобы я могла делать то, что не могла делать дома. Каждое лето я учила латынь, математику и физику. Ходила на футбольные матчи и играла в теннис. Искья хранит мои единственные хорошие воспоминания, — призналась я. — Я хочу вернуться. Может быть, с ребенком. Я не против жить под охраной, если это твое требование. И нам не пришлось бы терпеть друг друга. Я просто хочу быть свободной.
Он стряхнул невидимую пыль со своих угольно-черных брюк, полностью игнорируя мои слова.
— Твоя мать хотела избавить тебя от брака с гангстером. Этот поезд уже ушел. Почему ты продолжала притворяться?
Я сжала губы, гадая, стоит ли быть с ним полностью честной.
Да. Я так устала держать все в себе.
— Она сказала, что если ты узнаешь, что я обладаю сознанием, ты будешь настаивать на том, чтобы мы вступили в брак. И что ты будешь пытаться вытянуть из меня секреты Каморры. Кстати, я ничего не знаю.
Тирнан погладил подбородок.
— А ты будешь? — спросила я.
Он не ответил. Прирожденный стратег, он все еще не принял решение.
— Ты влюблена в Тейта Блэкторна? — спросил он неожиданно.
— Нет, но я хорошо к нему отношусь.
— Почему?
— Он пригласил меня на танец. Это был мой первый опыт нормальной жизни. Моя мечта — слушать музыку и танцевать под нее. И он частично осуществил ее. Независимо от того, знал он, как много это для меня значило, или нет, я никогда не забуду его доброту.
— Это твоя мечта? — спросил он. — Слушать музыку и танцевать под нее?
Я кивнула. Удивительно, но я не стеснялась и не смущалась. Хотя мне казалось, что я обнажаю свою душу, раскрывая ему что-то интимное о себе.
— А твоё искусство?
Ещё одна волна жара пронзила мою грудь.
Никто никогда не называл мои наброски искусством. Мама называла их моими маленькими каракулями.
— Я рисую, потому что это помогает скоротать время. Но я
