лежит рядом. Она делает вид, что не заметила, как я вошёл.
— Доброе утро, солнышко. Рано встала, — говорю я, прислоняясь к косяку.
— Уроки доделываю, обещали проверить — бросает она, не оборачиваясь, засыпая хлопья в тарелку.
Я подхожу ближе, заглядываю в тетрадь. Алгебра. Какие-то сложные дроби, уравнения. Я даже не помню, когда в последний раз видел школьную тетрадь.
— Помочь? — спрашиваю.
Она, наконец, поворачивается и смотрит на меня так, будто я предложил починить космический корабль голыми руками.
— Ты умеешь? — в её голосе слышится такое искреннее сомнение, что я почти обижаюсь.
— Иногда, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало уверенно.
Она пожимает плечами, кивает на тетрадь.
— Тут задача странная. Я уже полчаса сижу.
Налив себе кофе, сажусь рядом. На секунду замираю, вглядываясь в цифры. В голове медленно, как старая машина, просыпаются воспоминания из школьной программы. Дроби, общий знаменатель, умножение… Чёрт, когда я этим занимался в последний раз? Кажется, в девятом классе.
— А, понял, — говорю я минуты через три.
— Правда? — она смотрит с недоверием.
— Наверное.
Я беру ручку и начинаю объяснять на скомканном рядом черновике. Сначала неуверенно, подбирая слова, потом всё быстрее, потому что вспоминается само собой. Полина слушает, хмурится, потом вдруг начинает быстро писать в тетради.
— О, — выдыхает она.
— Что?
— Получилось. — Она отодвигает тетрадь и смотрит на меня почти удивлённо. — Ты правда понял и помог.
— Я же говорил.
Она задумчиво крутит ручку.
— Если честно, я уже и не помню, когда мы с тобой делали уроки.
Я молчу секунду. Честно? Да, пожалуй, это честно хоть и звучит обидно, но я верю, что сказано это не от злого сердца.
— И я не помню. — Признать честно свою неправоту — первый шаг к исправлению.
Она хмыкает, и в этом звуке нет обиды. Скорее какая-то странная, взрослая констатация факта.
В этот момент сверху раздаётся грохот, от которого, кажется, люстра качнулась.
— ПАПА!
Артём что-то явно не может найти. Я уже знаю этот тон — сейчас начнётся.
— Я здесь! — кричу в ответ.
Через секунду он скатывается по лестнице, на ходу натягивая свитер. Волосы торчат в разные стороны, лицо красное, глаза бегают.
— Где мои кроссовки⁈ У нас сегодня физра!
Я спокойно смотрю на него, подбирая фразочки из детства. Ну откуда я могу это знать? Сборами всегда занималась Элина.
— Там, где ты их оставил.
— Я их не оставлял! — он мечется по коридору, заглядывает под диван, за штору, под стол. — Пап, это не смешно! Давай искать.
— Я и не смеюсь.
Демонстративно открываю шкаф в прихожей. Кроссовки стоят аккуратно на полке. Артём замирает.
— А… да.
— И как же они туда попали?
Он мнётся.
— Не знаю.
— Магия, — говорю я, и он недовольно бурчит, но кроссовки убирает в пакет. А потом вдруг поднимает голову и смотрит на меня серьёзно.
— Мама не приехала, да?
— Нет.
— А когда приедет?
— Через пару дней.
Он кивает, обдумывая эту информацию.
— Тогда ты главный.
— Похоже на то.
— Это опасно.
Я усмехаюсь.
— Почему?
— Потому что ты забыл про завтрак.
Я смотрю на часы. Без пятнадцати восемь. Полине в школу к девяти, Артём к половине девятого, Алису везти в сад, и с ней мы уже опоздали! А у нас даже чай не заварен.
— Чёрт, — говорю я. — Точно. Давай, тогда, мужик, помогай. Стругаем на всех бутеры.
Полина усмехается. Но увидев мой недовольный взгляд, осекается и пытается уйти в комнату. Ну нет!
— А куда это ты собралась? Давай за станок, ставь чайник, сделай всем чай, пожалуйста.
Алиса прибегает тоже в пижаме и растрёпанная. Потирает одним кулаком глаз, вторым держит зайца за уши.
— Так, — я хлопаю в ладоши, беру себя в руки. — План такой. Я делаю завтрак, вы собираетесь. Быстро. Алиса, мы уже с тобой опоздали в сад, там сегодня с утра есть что-то особо важное?
— Папа, — дочь закатывает глаза прямо как Элина, вся в мать! — сегодня же суб-бо-та. — Выговаривает малышка, подчёркивая каждый слог. — Садик не работает.
— Значит, одной проблемой меньше. Хорошо, — подгоняю детей как сонных мух — помогай брату и сестре, им-то ехать надо! Я быстро пожарю яиц, для мозгов и мышц всем нужно есть белок!
— А Алисе нужно в театралку к десяти. — Сдаёт Полина младшую с потрохами.
— Ты умеешь готовить? — Артём смотрит на меня с интересом.
— Сейчас и проверим, что я помню с молодости.
На кухне я чувствую себя первооткрывателем. Сковорода нагревается, масло шипит, яйца в руке кажутся опасными. Полина стоит у мойки, наблюдает, но не вмешивается. Только иногда подсказывает:
— Огонь убавь. Соль уже положил? Переверни.
Яичница расползается по сковородке, принимая причудливые формы. Тосты в тостере подгорают — Артём достаёт их раньше времени, и они получаются бледными.
— Пап, — Алиса сидит за столом, болтая ногами, нарезает сыр тупым ножом и смотрит на мои кулинарные подвиги с неподдельным интересом. — Это похоже на пожар.
— Это творческий процесс, — отвечаю я, пытаясь ровно распределить яйцо по сковороде.
— А это что? — она указывает на тарелку.
— Яичница.
— Она странная.
— Она с изюминкой, — нахожусь я. — Авторский рецепт.
Артём осторожно пробует.
— Нормально, есть можно — выносит вердикт.
— Видишь? — говорю я.
Полина тоже пробует, молчит, потом говорит:
— Мамина лучше.
— Безусловно, — соглашаюсь я. — Мамина всегда лучше.
Мы завтракаем медленно, несмотря на всю ситуацию, располагающую к спешке. Этот момент отмечаю для себя в памяти как один из самых счастливых в жизни. Без телефона, который постоянно вибрирует. Без мысли, что через пять минут надо бежать на встречу. Без этого вечного чувства, что я где-то не там. Теперь я точно на месте.
Алиса доедает, вытирает рот рукавом и вдруг спрашивает, глядя на меня серьёзно:
— Пап?
— Да?
— А вы с мамой разъедитесь?
Я замираю. Вилка в руке останавливается на полпути ко рту. Полина и Артём тоже притихли.
— Может, — говорю я осторожно. — Не знаю.
Она смотрит своими большими глазами.
— Я не хочу, чтобы вы расходились. Можно мы останемся здесь и будем жить все вместе?
Вопрос бьёт под дых. Откладываю вилку, наклоняюсь к ней.
— Я не знаю, что будет потом, но обещаю, постараться, чтобы мы остались все вместе.
— Точно-точно?
— Точно. Обещаю. — говорю я твёрже, чем чувствую.
Она молчит, обдумывает. Видно, как она перебирает в голове все страхи, которые мы сами, взрослые, поселили в ней.
— А если нас заберут, ты придёшь за нами?
Сердце неприятно сжимается. Смотрю на неё, её серьёзное, слишком взрослое лицо, и говорю:
— Я вас никогда никому не отдам. Слышишь? Никому.
Она кивает. И этого ей, кажется, достаточно, в отличие
