одной рукой переворачивает меня на живот. Прежде чем я успеваю выругаться, ремень с силой опускается мне на зад.
Я издаю сдавленный стон, но не кричу. А он, кажется, надеялся, что закричу.
Я все еще в бешенстве, даже если это и не совсем разумно. Однако мои бедра сами подаются вверх, умоляя о продолжении.
— Ты трахаешь ее так же, как меня? — шиплю, жаждая еще одного удара.
— Кого?
— Не притворяйся. — Я пытаюсь подняться, но он прижимает меня ботинком обратно к полу.
— Кого, милая?
— Перестань называть меня так.
— Почему?
Я дергаюсь, и он сильнее давит вниз.
— Потому что я далеко не милая.
Он склоняется ко мне.
— Для меня ты самая сладкая, потому что ты вкуснее всех.
— Ты, наверное, говорил ей то же самое.
— Я слышу ревность, моя милая. Но это нормально. Я покажу тебе, почему ты — единственная, кого я хочу.
Его ботинок исчезает, но прежде чем я могу снова пошевелиться, ремень вновь опускается на мою кожу.
Я переворачиваюсь, он протягивает мне руку, предлагая помощь. Я игнорирую ее и поднимаюсь сама.
Он ухмыляется. Его штаны расстегнуты, член напряжен, рубашка наполовину расстегнута после нашей борьбы.
— Как ты хочешь это? В зад или в свою сладкую киску?
Я отталкиваю его руку.
— В зад ты не залезешь.
— Вопрос времени. Но пока я рад взять то, что ты мне дашь.
Он делает шаг ко мне, ремень все еще в руке, ухмылка на губах. Я инстинктивно отступаю.
— Почему ты выглядишь испуганной, моя сладкая? — Он наклоняет голову. — Я бы никогда не причинил тебе боль. Ну, не так, как тебе бы не понравилось.
Он подмигивает и резко толкает меня на кровать.
Сбрасывает брюки, затем рубашку, открывая следы, которые я оставила на его груди в прошлый раз. Он смотрит на них.
— Боевые шрамы. Я с радостью отправился бы с тобой на войну.
— Как романтично, — язвлю я.
Мое тело жаждет его, вся злость и ярость, что я хочу выплеснуть, грозят обернуться чистым блаженством.
— Не понравились мои подарки? — спрашивает он, заползая ко мне на кровать. Он раздвигает мои ноги своими, опускаясь ближе. Оставляет ремень, но рукой скользит вниз по моему животу, дразня.
— Я выбирал их специально для тебя.
— Правда? — Я выгибаюсь к нему, и он толкается в меня медленно, заполняя меня.
— Правда. Хочешь мои личные драгоценности?
— Твои что? — я морщу нос от его слов.
— Мои яйца. Семейные драгоценности. Все твои.
— Оставь их при себе, — я обхватываю его шею, притягивая для поцелуя.
Я люблю целовать Ривера Бентли.
Я ненавижу, что люблю это.
И ненавижу, что хочу его. Это борьба, которую я проигрываю.
Он делает глубокий толчок, и вся злость испаряется. Я сдаюсь. Потому что я хочу, чтобы он снова сделал меня легкой, забрал весь груз.
— Вот она, — шепчет он, когда я обвиваю его спину ногами, вцепляясь, пока он трахает меня медленно и с каждым движением забирает больше.
Телефон звонит. Я замираю.
Это рингтон моего брата.
— Игнорируй, — говорит он, и я действительно хочу это сделать. Я почти там, в том месте, где разум отключается и остается только чистое, безупречное блаженство.
Но этот чертов рингтон выбивает меня из состояния, и я толкаю его в грудь. Он смотрит на меня с непониманием, но, когда я снова настаиваю, выходит из меня и перекатывается на бок. Я тут же карабкаюсь через него, тянусь к телефону.
— Алек, — говорю я в трубку, но в ответ тишина. Отстранив телефон от уха, вижу, что звонок уже сброшен. Я тут же перезваниваю, но он не берет трубку.
Черт. С каких это пор я стала ставить Ривера выше?
Я опускаю голову с края кровати, чувствуя, как он приближается ко мне. Его ладонь скользит вниз по моей спине, затем он притягивает меня обратно к себе.
Все в полной неразберихе. Я хочу Ривера сильнее, чем готова признать. Я хочу перестать с ним бороться. Хочу впустить его в свою жизнь.
Но это ощущается, как будто я сдалась. Будто я сама выкладываю на серебряном подносе последний кусочек своей власти и передаю его ему.
— Можешь уходить, — говорю я.
Его рука замирает на моем бедре.
— Я останусь, — парирует он.
— Нет, ты можешь уйти. — Я поднимаюсь, но он сжимает меня крепче.
— Спи. Я не буду тебя снова трахать до утра.
— Я не люблю, когда кто-то спит в моей постели, — говорю я, сквозь зубы.
— Отлично. Мы и не спим вместе. Мы просто спим. Пока ты не остынешь от своей злости на меня за то, что я заставил тебя пропустить звонок брата. Давай назовем это перемирием, Ред. Разве ты не устала постоянно воевать со мной?
Нет. Совсем не устала. Но… да.
Я истощена борьбой с тем, что чувствую к нему. Я не могу сейчас подобрать слов, поэтому просто позволяю ему уложить меня обратно на матрас. Наши обнаженные тела соприкасаются, но я не отпускаю телефон, сжимаю его в руке, не осмеливаясь положить обратно. Что, если Алек перезвонит?
Чувствуется, будто я вынуждена выбирать между ними.
Алек — единственный человек, о котором я когда-либо заботилась. Что будет, когда он вернется?
Он будет осуждать за Ривера так же, как старая стерва?
— Ненавижу это дурацкое обнимание, — лгу я, потому что, на самом деле… это приятно. Незнакомо в том смысле, что я, наверное, не смогу уснуть. Но приятно.
С Ривером рядом я чувствую, что мне не нужно держать пистолет в верхнем ящике тумбочки. Что, что бы ни случилось, я в безопасности.
А это… самое опасное ощущение из всех.
— Спокойной ночи, милая, — говорит он, целуя меня в плечо.
Я еще глубже сворачиваюсь клубком, зарываясь в простыни.
Я веду себя как влюбленная дурочка.
И, возможно, какая-то крошечная часть меня действительно… влюблена в Ривера.
И это пугает до чертиков.
Глава 40
Ривер
Она спит так мирно, что кажется, будто она мертва. Если бы не медленный подъем и опускание ее груди, я бы действительно мог так подумать. Я провожу рукой по ее волосам, наблюдая, как рыжие локоны разметались по подушке.
— Это немного жутко, когда ты
