но кажется… я… влюбился.
Наверное, я потеряла сознание от его слов, потому что Роберт схватил меня за плечи и встряхнул; его лицо на мгновение стало испуганным.
– Мира, что с тобой? – испуганно произнес он.
– Зачем ты это сказал? – вопросом на вопрос ответила я. Слезы уже не капали, они бежали по моим щекам, как весенние ручьи.
– Но почему я должен скрывать? – недоумевал Роберт. – Последние три дня без тебя я думал. Много думал, анализировал свои чувства, свои действия, твои. И я все понял. – Он чуть отодвинулся, чтобы видеть меня целиком. Мне сразу стало холодно.
– Что ты понял? – сдавленно прошептала я, чувствуя себя так, будто это были мои предсмертные слова.
– Что ты тоже испытываешь чувства ко мне, – он заглянул в мои глаза. Голубого цвета его глаз не рассмотреть, но мне и не нужно. Я знала их лучше, чем свои собственные. – И что я… влюблен в тебя.
О, вселенная…
У Роберта все просто в том, что касается чувств, он тверд в них и в своих убеждениях. Он их осознал и принял. Ни сомнений, ни сопротивления.
Ну почему, черт возьми, он так поступил с Кристиной? А я… мне придется поставить финальную точку. Потому что я не смогу жить так, не смогу принять его с тем, что он сделал.
– Роберт, – прошептала я. Язык не слушался. Все протестовало во мне. Чувства орали: «Не говори! Не говори!» Разум твердил: «Доведи дело до конца». – С самого начала это был мой план.
Ну вот, я сказала и почувствовала, как один за одним шелковистые розовые бутоны, расцветшие у меня внутри от поцелуя, стали чернеть. Почему стало так тяжело, будто я взвалила на свои плечи всю ношу мира?
– Какой план? – не понял он. – Что ты имеешь в виду?
– Влюбить тебя и бросить, – сказала я так тихо, что не услышала сама, но Роберт каким-то образом понял.
– Что за ерунда? – на его лице полное недоумение, неверие, непонимание.
– Это был мой план. Влюбить тебя и бросить.
Почему губы у меня так пересохли?
По лицу Роберта было видно, что он не верит мне, не может найти логику, принять услышанное.
– Зачем?
– Я должна… отомстить, – не знала, куда деть глаза, руки, вообще всю себя. Мои щеки горели, в глаза словно насыпали песка.
– За что? – он все еще смотрел на меня с надеждой, что сейчас я ему все объясню, и он переубедит меня.
– Есть причина. Ты… ты не такой, каким представляешься, – я и сама не верила, что говорю это. – Ты сделал слишком ужасную вещь. Я никогда… никогда не смогу жить с этим и никогда тебя не прощу.
В моих словах горечь. В моих словах сожаление. В моих словах утрата. И ни намека на торжество от мести, которую я совершила. Нет эйфории, поднимающей меня на небеса, нет желания танцевать и петь, есть только огромное непостижимое горе. Я представляла этот момент совсем по-другому: что уйду с гордо поднятой головой, вытру об него ноги и буду вспоминать с удовлетворением от того, что восстановила справедливость на земле. Но на деле я чувствую себя ровно наоборот – растерзанной, кровоточащей и больной.
Он смотрел на меня так, словно я только что призналась, что питаюсь тараканами, раскатываю клубки с красными нитками по мостовой и бегаю голая по улицам. В это же мгновение между нами выросла тяжелая стена; она была невидимой, но я ее почувствовала. Господи, почему же так больно?
– Не припомню, чтобы я сделал что-то настолько ужасное, – наконец выдавил он. – Просвети меня.
Я молчала. Не могла сказать. Одно мое слово, и я прощу, останусь с ним на ночь, может, даже на всю жизнь, но тогда… тогда я не прощу себя.
– Ты про нашу с тобой многолетнюю вражду? – он смотрел на меня испытующе, словно ища подтверждения слов. – Я был не прав, грубил и глупил, но ты тоже была хороша… Мы стоили друг друга… Но все осталось в прошлом, разве нет?
Я покачала головой. Конечно, я не про это.
Салон машины озарился ярким светом, таким, что мы на мгновение ослепли, – это фары проезжающей мимо машины выхватили из темноты наши растерзанные силуэты. Роберт на секунду зажмурил глаза и как будто пришел в себя.
– Так не пойдет, Мира, – прошептал он. – Я не сдаюсь так просто.
Он молча открыл дверь, чтобы пересесть вперед, увлекая меня за собой.
Двигатель заурчал, и машина рванула с места. Я не знала ни направления, ни цели, ни того, хочет ли Роберт меня убить или вывезти за город и бросить в лесу. Мы просто ехали по улицам Стокгольма, не говоря ни слова. Звуки и слова были лишними, потому что он положил мою руку к себе на колено, а я ее не убрала.
Когда спустя тридцать минут мы запарковались у небольшого современного дома, я догадалась, что Роберт привез меня к себе. Наверное, следовало испугаться, вырваться и убежать или поставить ультиматум, что я готова встречаться с ним только в месте, где есть люди, но, когда он протянул мне руку, я без колебаний ее взяла. Словно сейчас мною снова управляли рефлексы, подчиняющиеся его воле.
Квартира была небольшой и безликой, но мне было бы все равно, даже если бы здесь были леопардовые стены и алые диваны, потому что я смотрела только на Роберта, и у меня щемило в груди. От своих чувств я испытывала физическую боль, не фантомную, а самую настоящую. Сжала зубы от этой пытки и подумала, каким враньем напичканы романы, в которых романтические чувства описываются как неземное счастье, окрыляющее человека. Роберт, кажется, испытывал нечто подобное, потому что он не улыбался, – он морщился, словно тоже терпел острую боль.
Мы стояли посередине гостиной, не сводя друг с друга глаз, но не испытывая при этом радости. Расстояние между нами было небольшим, только шаг – и упадешь в объятия, но никто не решался двинуться. Мы оставались в тишине и испепеляли друг друга взглядами. От его голубых глаз во мне стал подниматься жар; он распространялся с такой скоростью, что через секунду мне захотелось снять кофту, но я заставила себя остаться на месте. Отчасти потому, что чувствовала такой же жар, разгорающийся и внутри Роберта, и даже небольшое движение могло спровоцировать то, чего нужно было опасаться.
Мысленно я видела красную черту, как и то, как близко мы к ней стояли. Внутренне боролась со своим безрассудством, которое грозило вырваться наружу. Издалека я слышала голос: ты здесь, он здесь,
