разберемся, обещаю. Позволь мне помочь, – его руки удержали меня, когда я дернулась. – Позволь мне облегчить твою ношу.
Если бы я не любила его до этого, полюбила бы после этих слов. Почему он столько лет прятал себя под маской абсолютного придурка? И почему теперь, когда я не могла ничего изменить, он так искушал довериться ему?
Я молчала. Да и что тут скажешь, когда его слова проникали мне под кожу, раздевали и целовали меня. Или это я раздевала и целовала его? Мои руки скользнули по его крепкому торсу, по буграм мышц на спине, ухватились за напрягшиеся мускулы на руке. Он тоже исследовал мое тело губами и руками.
– Мира, я правда понятия не имею, когда, как и, главное, почему я влюбился в тебя. Наверное, это случилось давно, может быть, в самый первый раз, когда я увидел тебя. Может быть, в детстве ненавидеть проще, чем любить, язвить и ругаться проще, чем нормально разговаривать, а чувства, которые появляются, проще проявлять агрессией, чем любовью, – его горячие пальцы блуждали по моей обнаженной спине. – Но сейчас я вырос, я понял и принял свои чувства, и я не хочу бороться. Давай будем вместе, мы придумаем как. Сезон вот-вот закончится… Я приеду в Москву. Мы найдем решение, – продолжал жарко шептать он. – Позволь нам наслаждаться любовью.
Наслаждаться.
Любовью.
Эти слова привели меня в чувство. Как бы мне ни хотелось поверить Роберту и позволить ему сделать для нас все, что он обещал, я не могла. Иначе рано или поздно я бы себя возненавидела. А этого допустить нельзя. Потому что тогда я бы возненавидела и его. Не так, как когда узнала про Кристину, не так, как когда мы годами ругались из-за всякой ерунды… а так, как может ненавидеть только тот, кто испытывает отвращение к самому себе. Беспощадно и сокрушительно.
Я медленно убрала его руки и слезла с его колен. Мне стало холодно и неуютно, я подняла кофту с пола.
– Роберт, – я хрипела и скрипела, словно голосовые связки сопротивлялись тому, что собиралась сказать. – Когда я приехала в Стокгольм и случилась эта ситуация с клюшкой, у меня родился план влюбить тебя, а затем бросить, заставив страдать. Так получилось, что я сама полюбила тебя. Этого не должно было случиться, но случилось… – я помолчала, собираясь с мыслями. – Я с радостью бы открылась тому будущему, что ты предлагаешь, но не могу.
– Но… – начал было он.
Я прервала его.
– Дай договорить, мне и так очень трудно, – легкие вытолкнули воздух. – Когда мы ночевали в поле, я призналась тебе, что меня бросил отец. Не просто меня, он бросил всю свою семью: троих детей и женщину – свою жену. Ты не знаешь, что значит расти без отца. Даже не так… ты не знаешь, что значит расти с ощущением, что носишь в себе ДНК равнодушного чудовища. Ты не знаешь, что значит делать все не для, а вопреки, не знаешь, как отращивать броню, рассчитывать только на себя, сражаться за пространство и право быть услышанной, терпеть издевательства и отвратительные шутки, прятать настоящие чувства, растить в себе сарказм и цинизм и постепенно, с каждой оплошностью, разочаровываться в людях… Ты… – мой голос стих до шепота, плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий, – не знаешь всего этого… Эта рана со мной каждый день, она кровоточит и болит… иногда мне кажется, что она и меня превращает в чудовище… Но тем не менее я никогда не смогу быть с человеком, который бросил своего ребенка.
Ну вот, я это сказала. Хотела бы, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, но этого не случилось. Поэтому я стала надевать кофту.
Тишина. Много тишины. Сплошная глухая стена тишины. Много часов или всего лишь одну секунду. Не имело значения. Больше уже ничего не имело значения.
– О чем ты говоришь? – медленно произнес Роберт, пытаясь осознать мои слова. Притворялся он, конечно, хорошо: хмурился, так натурально почесывал лоб и непонимающе смотрел на меня. – Кто бросил ребенка?
– Ты.
Секунда, и я снова оказалась в его объятьях, на этот раз очень жестких и очень злых.
– Мира, – он заглянул мне в глаза. – Я мечтаю о детях. Хочу иметь большую семью. Хочу целовать и тискать их, играть со своими сыновьями в хоккей, когда они подрастут… Как ты можешь говорить такое? Как ты даже можешь подумать о таком? – он задыхался от смятения и ужаса.
Если я до сих пор не умерла от разрыва сердца, то вот теперь точно умру.
– Я видела ее… с ребенком, – шепотом выталкивала слова. – И я… я знаю, что это твой ребенок. И я слышала, как ты отказался от него. Факты легко сопоставить, и со счетом у меня все в порядке, а уж отмотать девять месяцев от того вечера сможет любой школьник.
Он нахмурился, силясь вспомнить, а потом рявкнул так, что дрогнула каждая молекула, а Марианская впадина углубилась еще на двадцать метров:
– О чем ты, черт возьми, говоришь? О ком? Кого ты видела с ребенком? Что ты отмотала?
Я сглотнула и обернулась, надеясь найти пути отступления.
– Ты не уйдешь отсюда, пока все мне не расскажешь, – в правдивости его слов можно было не сомневаться.
– Кристина, – рыдания захлестнули меня. – Ее я видела с ребенком через девять месяцев после того, как застукала вас тогда.
От неожиданности он опустил руки, и я сделала шаг назад.
– Кристина?
В его голосе было столько искреннего удивления, что мне захотелось ему поверить. Сильно. Очень. Но я себе не позволила.
– Не прикидывайся, что ты не знал, – слова звучали зло, холодно.
Он запустил руку в волосы и запрокинул голову, сцепив пальцы на затылке.
– Но я не знал… впервые слышу. Ты не можешь быть уверена, что это мой ребенок.
Я рассмеялась, смех вышел нехорошим, каркающим:
– Это очень по-мужски. «Ты уверена, что это мой ребенок?» Я видела ее, Роб. И я слышала ваш разговор, когда она пришла к тебе, а ты послал ее. Как же ты мог так поступить?
Я отступила, думала, что он будет возражать, отнекиваться, оправдываться. Но у него был такой пришибленный вид, словно он и в самом деле слышал это впервые. Врун.
– Мы с ней столкнулись в женской консультации где-то через месяц после того, как я вкатилась к тебе в комнату в то время, когда ты… вы… в общем, неважно. Помню, что подумала, что ты ее заразил чем-нибудь…
Он поморщился.
– Потом, через пару месяцев, я встретила Кристину в детском магазине, она
