и посмеивались над её эмоциональной реакцией. В ту минуту мы ещё не знали, что своими действиями и впрямь призвали полчища исчадий ада под крышу этого дома.
Проснулась я внезапно от жуткого грохота. Вскинулась и попыталась сообразить, что это за звук и где находится его источник. Слепо нашарила руками штаны, пока натягивала их, понимала, что тарабанят в дверь. Агрессивно и очень настойчиво. Руками, ногами и, кажется, даже кувалдой. Сердце провалилось в пятки. На негнущихся ногах пошлёпала в коридор и услышала гневные вопли отца:
— Открывай, я тебе сказал, сучка малолетняя! Три шкуры спущу! Ты у меня узнаешь…
И всё это щедро сдобрено матом. А дверь меж тем ходила ходуном. Бах-бах-бабах.
Заревела в голос, сама того не осознавая, и побежала открывать, попутно зажигая свет в коридоре. Возилась с нехитрой защёлкой, пальцы не слушались. Умирающей птицей в мозгу билась мысль, что отец мертвецки пьян и зол, как тысяча чертей. Он всегда злится, когда выпьет.
Наконец справилась с замком, раскрыла дверь и тут же получила такой сокрушительный удар мужским сапогом в живот, что пролетела весь коридор на заднице и кулем свалилась на пол у стены между ванной и туалетом. Дух вышибло напрочь. Огненный шар боли взорвался где-то под рёбрами и лишил возможности к сопротивлению. Не успела и подумать закрыться руками или отползти, как на меня полетел разъяренный буйвол в виде отца. Его кулак врезался в правую щёку, и в голове внезапно погас свет, но через секунду зажегся снова, и я увидела крошечные огоньки разноцветного фейерверка перед глазами.
А ещё передо мной мельтешили какие-то смутные силуэты. Мама отчего-то обнимала отца, тот орал и метался из стороны в сторону, отрывал от себя мамины руки и отвешивал хлесткую пощечину Милке, которая вопила во весь голос от испуга.
Кажется, я умираю, так клокотало всё внутри от боли, что дышать практически не получалось. И в голове гудело, словно там у меня трансформаторная будка.
Слышались крики и плач мамы, вой Милки, но они будто далеко находились. И вдруг разом всё затихло, как по щелчку. Попробовала собрать себя воедино и приподняться на колени, но чьи-то руки подхватили под спину и зад и рывком подняли вверх. Дёрнулась в смертельном испуге, что это папа принял решение окончательно меня добить, и услышала успокаивающее:
— Спокойно, малая, это всего лишь я. Обними покрепче, я тебя до кровати донесу и посмотрим, что и как.
Это Андрей. На душе потеплело от его появления.
— Там папа, он… А я спала, не слышала, потом как… больно. Пнул в живот и кулаком по лицу ударил, — лепетала что-то бессвязное.
— Тш-ш-ш, всё хорошо. Батю твоего я успокоил и уложил баиньки.
Он посадил меня на край постели и прежде чем отодвинуться и разжать руки, поцеловал в лоб.
— Твоя дура-мамаша не хочет вызывать скорую, боится, что козла этого… В общем, давай я осмотрю и промою рану на твоей щеке, а ты будешь сильной и всё вытерпишь, идёт?
Я согласно моргнула и с бо-о-о-ольшущим опозданием начала осознавать происходящее. Андрей заступился за меня, накостылял отцу и сейчас ухаживает за мной, льёт что-то на ватный тампон и проходится им по щеке.
— Тут небольшое рассечение, но кость вроде бы цела. Заживёт и даже шрама не останется, да, малая?
У него абсолютно потрясающий голос, я плавлюсь, как зефирка. И эти нарочито ласковый тон и нежные касания, они снимают боль лучше любого анальгетика. Он меня поцеловал! И нес на руках! А я прижималась к нему всем телом, и мне было так хорошо, так тепло и уютно, что хочется попроситься обратно.
— А-а-ань, говори со мной, а то у тебя такой вид, будто сейчас грохнешься в обморок.
Я и впрямь готова потерять сознание, но не от побоев. У меня внутри карнавальное шествие гормона счастья, когда осознала, что он знает моё имя. Он его расслышал и запомнил. Божечки.
— Да, — слабо просипела я и прочистила горло. Во рту кислый вкус крови. Безумно хочется пить. — Всё хорошо, Андрей. Я никуда не грохнусь.
Он сидел передо мной на корточках, и мы так близко, как и не мечталось. Я чувствовала тепло его дыхания на своей шее.
Третий ком окровавленной ваты полетел на пол. Андрей налепил мне пластырь на щеку и приподнял уголок губ подушечкой большого пальца.
— Давай веселее, осталось совсем чуть-чуть. Теперь ляг на спину, я посмотрю, что с животом.
Совершенно бесцеремонно парень уложил меня на лопатки, задрал маечку и поместил восхитительно теплую ладонь мне на живот. Это настолько волнительно, что я с силой зажмурилась и старалась потише дышать.
— Я надавливаю, а ты говоришь, если больно. Вот так?
Мне уже нигде не больно, только чудовищно стыдно за саму ситуацию и непередаваемо волнительно. Краем сознания порадовалась, что успела нацепить на себя спросонья пижамные штаны, и не валялась сейчас блаженным мешком картошки в одних трусах. Вот позорище было бы.
— Не больно, и здесь тоже, и здесь не больно.
Хотелось сказать, что мне до одури нравятся касания его рук, но это откровение я оставила при себе.
— Синяк уже начинает проступать, завтра будет гораздо хуже. Утром я привезу мазь, у вас в аптечке ничего подобного не нашлось, попросишь сестру намазать жирным слоем. А сейчас ложись спать, храбрая девочка.
С этими словами он одёрнул края маечки и расправил надо мной одеяло.
— Почему храбрая?
Я вроде не влезла с отцом в драку, всей моей отваги только на то и хватило, чтобы скулить от боли, как побитая собачонка. Впрочем, почему "как". Меня побили именно таким образом.
— Потому что только храбрые сносят боль без слёз. — Гладит мои волосы, заправляет темную прядь за ушко. — Закрывай глаза, малая. Сладких снов.
Я люблю тебя, Андрей, всем сердцем и всей душой. И спасибо за всё. Сегодня ты спас меня от страшного монстра. Я никогда этого не забуду. Подумала, но не произнесла вслух. Меня баюкало ощущение щемящей нежности, что исходила откуда-то из груди, и через минуту я уже провалилась в глубокий сон.
Глава 4
Настоящее
Не могу вспомнить, когда я в последний раз столько гуляла пешком и уж тем более бродила по улицам бесцельно. Вдыхая знакомый воздух, предаваясь воспоминаниям, без суеты и спешки. Пожалуй, со времен беззаботного студенчества такое не случилось ни разу.
К сожалению, световой день слишком быстро подошёл к концу, и приходится возвращаться в тесную клетку голых стен и пока что нерешённых
