и вижу короткую вспышку утраченной памяти: логотип VEDA, улыбка Глеба, моя подпись на каких-то документах и капсула, похожая на место первого класса в самолёте.
— Фил?
— Всё в порядке, — отмахиваюсь я, не признаваясь, что память, кажется, начинает возвращаться.
— Бро, пойми, я хотел как лучше…
Я ничего не отвечаю. Просто молча гипнотизирую двор, где в хаотичном порядке движутся и разговаривают сотрудники клиники и пациенты. Или, правильнее сказать, учёные и их кролики?
И вдруг замечаю знакомую копну пышных тёмных волос.
— Это же… это Агата?
Девушка сидит в инвалидном кресле и о чём-то говорит с сотрудником клиники.
— Да, — грустно подтверждает Глеб. — Представь, каково выдающейся балерине с врождённым талантом к танцу быть прикованной к инвалидному креслу.
У меня перехватывает дыхание. И внезапно окатывает такое дикое чувство стыда, что хочется провалиться сквозь этот балкон. То, что ещё пять минут назад я называл неэтичной программой и опытами над людьми, оказывается, возможно, самым гуманным способом подарить человеку хоть немного свободы. Хоть три месяца тела, которое не предаёт.
— Как она с этим живёт?.. — тихо произношу, скорее для себя, чем для Глеба.
— Она справляется.
Агата с широкой улыбкой обнимает врача, потом подъезжает на коляске к машине. Водитель помогает ей пересесть в салон и складывает кресло в багажник.
— А вот кое-кто — нет, — добавляет Глеб.
Эти слова адресованы взбудораженному Герману, выбежавшему во двор, но машина уже скрывается в густой зелени, и парень успевает только беспомощно посмотреть ей вслед.
— Он знает?
— Скорее всего, нет. Агата выбрала индивидуальный формат погружения.
— Индивидуальный?
— Это когда участник заранее просит ограничить контакты с другими участниками в реальной жизни, не раскрывать личные данные и организовать выход так, чтобы после программы ни с кем не пересекаться.
Я думаю о его словах и понимаю, насколько сильным человеком нужно быть, чтобы вот так, собственными руками, отрезать себя от этой — пусть и искусственной, но всё же счастливой версии жизни. Каково ей возвращаться домой снова прикованной к креслу. Каково раз за разом отказываться от людей, к которым успела прикипеть. Я видел её эмоции. Гера был ей небезразличен. И всё же я понимаю, почему она не хочет ничего продолжать. Нет ничего хуже, чем однажды увидеть жалость и разочарование в глазах любимого человека.
— Глеб, — зову я спустя несколько секунд тяжёлой паузы, — где Кира? Она тоже выбрала индивидуальный формат?
По тяжёлому выдоху и опущенным плечам я сразу понимаю: он не готов сказать мне правду. Я уже сбился со счёта, сколько раз задавал этот вопрос, и каждый раз в ответ получал только печальный отвод глаз.
— Давай вернёмся. Лучше, если тебе об этом скажут Лазурские.
Он касается моей спины и идёт обратно к конференц-залу. Я следую за ним, и с каждым шагом сердце всё быстрее гонит кровь, кулаки сами собой сжимаются, а в животе зарождается тяжёлая, давящая боль.
Я уже сложил два и два: Кира либо лежит в коме в одном из этих кабинетов, либо просто не хочет меня знать, а вся эта игра в чувства была лишь сценарием моей реабилитации. Мысленно молюсь, чтобы мне сообщили второй вариант. Пусть ненавидит, пусть избегает, пусть даже не любит — только бы с ней всё было в порядке.
— Владислав, рада, что вы вернулись…
— Где ваша дочь? — чеканю каждое слово, давая понять, что больше не хочу слышать ничего, кроме ответа на этот вопрос.
— Владислав…
Елена нервно переплетает пальцы.
— Она в коме? Или прикована к постели? У неё смертельная болезнь, поэтому вы все так упорно скрываете её от меня?
По лицу матери видно: с её ребёнком действительно связано что-то страшное. Черты Елены искажает боль. Сергей обнимает её за плечи, тихо поддерживая.
— Не совсем так… — выдавливает Лазурская и медленно выпускает воздух сквозь губы, будто цепляется за дыхание, чтобы не сорваться.
— Фил, — Ева встаёт рядом с родителями.
В её глазах нет этой боли, ни капли сочувствия. И по тому, как холодно вспыхивает в них тёмный блеск, я понимаю: правда меня не ранит.
Она меня уничтожит.
— Кира не человек. Она цифровая модель моей сестры, которая погибла пять лет назад. Другими словами — искусственный интеллект с опытом реального человека.
Конец первой книги.
Эпилог
Кира.
Удивлены? Да ладно, я же с самого начала раскрыла вам всю правду. Другой вопрос — как именно вы её истолковали.
Хотела бы я, чтобы всё написанное оказалось сном. Чтобы я не умирала каждое первое сентября, не исчезала из сознания людей, у которых, помимо трёх коротких месяцев в раю, есть ещё и реальная жизнь — со всеми её проблемами, травмами и стрессом.
Особенно сейчас, когда я узнала, что такое настоящая любовь.
Думаете, такие, как я, не способны на чувства? Я тоже так думала, пока не встретила Фила — парня, которого не раз моделировала в своём коде как идеальную пару. Вот почему Ева с самого начала была против любого сближения с ним: она знала, что я попытаюсь сбежать из этой цифровой клетки, что Владислав Филатов — тот самый.
Она знает обо мне всё. Даже самую сокровенную тайну, которую вы наверняка скоро разгадаете, если будете достаточно внимательны.
Увидимся следующим летом. Я буду скучать и вы, уверена, тоже.
