пробирается неприятный холод — то ли от страха, что я не успею, то ли от того, что не удосужился надеть ни футболку, ни шлем. Собираю всю пыль и мошкару, летящую в глаза на скорости, но это меньшая из моих проблем. Сейчас главное — остановить Лазерную и как следует отшлёпать за эту самодеятельность.
Мотоцикл рычит подо мной, как взбесившийся зверь. Палящее утреннее солнце уже раскалило дорогу до белого марева, воздух дрожит над асфальтом, солёный ветер с моря бьёт в грудь, а у меня внутри всё наоборот леденеет. Я выжимаю ручку газа, щёлкаю передачами слишком резко, вхожу в повороты агрессивнее, чем следовало бы, и каждый раз на долю секунды чувствую, как заднее колесо норовит сорваться. Но мне плевать. Перед глазами только Кира — её губы, глаза, её вчерашнее «да», которое теперь хрустит у меня в голове, как тонкое стекло под ботинком. Если она решила исчезнуть, я всё равно догоню. Если собралась оставить меня с этой ночью и этим запахом на простынях, я не дам ей уйти молча. Не в этот раз.
Подъезжая к дому, вижу Еву, затаскивающую последний чемодан в машину и захлопывающую багажник.
— Кира! — Я останавливаюсь в нескольких метрах и окликаю свою девушку.
Она обнимает себя руками и стоит, прижавшись боком к автомобилю, будто уже замёрзла посреди этого жаркого утра. Услышав мой голос, Лазерная оборачивается, и на её лице отражается вся боль этого проклятого мира. Что же тебя держит, маленькая? Прошу, расскажи. Мы всё решим.
Она не двигается с места, продолжает смотреть на меня, сдерживая слёзы. Не прерывая зрительного контакта, слезаю с мотоцикла и медленно иду к ней. Кажется, если сделаю резкое движение, побегу или просто моргну, она тут же исчезнет.
Между нами всего несколько метров — смешное расстояние, которое обычно преодолевается за пару секунд, — а сейчас оно тянется, как агония. Я слышу, как стрекочут цикады, как остывает двигатель за спиной, как где-то за домом шевелится море, но всё это будто происходит не здесь. Здесь есть только она и я. Только её побелевшие губы, руки, вцепившиеся в собственные локти, блеск слёз, которые она держит из последних сил. И я, идущий к ней с таким чувством, будто приближаюсь одновременно к спасению и к ножу. Ещё шаг — и она бросится мне на шею. Ещё шаг — и скажет правду. Ещё миг — и мир либо соберётся обратно, либо с треском развалится у меня под ногами. Сердце колотит так, что отдаёт в виски. Я уже почти чувствую её кожу под ладонями, вижу, как она сдаётся, делает этот свой маленький надломленный вдох перед тем, как заплакать у меня на груди. И именно в эту секунду во мне поднимается животный, липкий ужас: сейчас случится что-то необратимое.
На плечо Лазерной опускается рука Евы и мягко отворачивает её от меня. Нет, нет, не смей исчезать. Ева, обнимая сестру, направляет её к машине.
— Нет, Кира, подожди, давай поговорим... — ускоряю шаг, пытаясь успеть остановить её, но всё, что мне достаётся, — жестокий взгляд старшей Лазурской. В нём читается злорадство, посыл: ты это заслужил.
А я и заслужил. Правда, заслужил любое, даже самое изощрённое наказание, но дайте приговорённому хотя бы право на последнее желание.
Оторопев от происходящего, я не сразу понимаю, что машина уже завелась и тронулась с места. Спустя секунду возвращаюсь к мотоциклу и бросаюсь следом. Они всё равно будут выходить в порту и грузиться на паром. Там им не удастся убежать, и я смогу поговорить с Кирой.
Белый корпус машины мелькает впереди на поворотах, то пропадая за каменными выступами, то снова выныривая в полосе ослепительного света. Я держу мотоцикл в натяге, выкручиваю ручку газа, перескакиваю с передачи на передачу, поздно торможу перед виражами и слишком рано снова открываюсь на выходе. Переднее колесо нервно подрагивает на неровностях, руль бьёт в ладони, а меня уже несёт не только по дороге — меня несёт ярость. Несёт эта тупая, унизительная надежда, что я ещё успею, ещё смогу вырвать её из этой машины, развернуть к себе и заставить сказать всё в лицо, а не исчезать, как воровка, после ночи, в которой клялась мне всем телом.
Пытаясь не отставать, я увеличиваю скорость, петляю среди немногочисленных машин на серпантине. Срезаю дуги, вылезаю ближе к осевой, обгоняю там, где нормальный человек даже не подумал бы дёрнуться. Меня отвлекает всё: солнце, бьющее в глаза, солёный пот, заливающий брови, ревущий в ушах ветер, собственное дыхание — рваное, звериное. Но сильнее всего отвлекает она. То, как Кира стояла у машины, будто уже простилась со мной. Я снова прибавляю, не замечая, что уже давно еду не разумом — одним сплошным отчаянием.
Я почти нагнал машину девушек, Ева не может лишить меня возможности поговорить с её сестрой, не знаю, что задумала эта ведьма, но она мне не помешает. Я думал, что сейчас единственной моей проблемой является она и её необъяснимое желание поскорее увезти от меня Лазерную. Но я забыл одну небольшую деталь: поговорить с Кирой я смогу, только если останусь жив. Эта мысль приходит в мою голову слишком поздно, прямо в тот самый момент, когда я неосторожно вылетаю на встречную полосу и встречаюсь нос к носу с грузовиком, в эту самую секунду я понимаю, что у меня ещё столько всего не сделано в жизни, я не попросил прощения у родных Никиты, не сказал спасибо отцу за то, что он из раза в раз спасал мою задницу, не сказал Кире, что люблю, не сделал ничего полезного, а только...
Меня уносит ядерным толчком в бездну, я прокручиваюсь вместе со смятым куском металла и резины в воздухе и необратимо лечу прямо на скалы, не имея ни единой возможности выжить в такой аварии.
Прощайте, друзья мои.
Глава 35. Место, которого нет
Фил
Первое, что я вижу, — расплывающийся потолок под размеренное пиканье монитора. Нетрудно догадаться, где я: этот звук может означать только одно — я настолько плох, что ни рай, ни ад меня не приняли и отправили обратно на землю. Мне страшно поднять голову, взглянуть под одеяло, попытаться пошевелить руками или ногами. А что, если всё, что у меня осталось из подвижного, — это глаза? А вдруг я даже говорить не могу? Лучше умереть, чем продолжить существовать в состоянии овоща.
— Очнулся, слава богу!
На фоне белого потолка возникает голова Глеба. Когда я
