ночь без остановок, я наконец проезжаю дорожный знак с надписью: «Добро пожаловать в Тусон». Уоррен раздобыл мне информацию о том, где она может быть. Прошлой ночью я звонил медсестре, чтобы изложить свою версию и попытаться убедить ее сказать, будет ли она там.
Она сказала, что экскурсии и собеседования закончились и что Блайт там не будет. Я запаниковал. Мысль о том, что она могла уйти без моего ведома, заставила меня содрогнуться. Она была так расстроена на днях, что я не был уверен, что именно творится у нее в голове.
Телефонный разговор, который убедил меня поехать сюда, был не из приятных. Блайт пролила ведра слез, рассказывая, как она растеряна. Я пытался утешить ее, напоминая, какая она умная и способная, и дал понять, что поддержу ее, где бы она ни оказалась. Но это, казалось, не успокоило ее. Она говорила без остановки о том, как скучает по семье, родному городу… и по мне. Услышав это, мое сердце растаяло.
Было убийственно слышать, что она так расстроена. Я слушал миллионы причин, почему она несчастна, и ни одна из них не касалась меня. Это наполнило меня гордостью. И я понял: единственный способ убедиться, что с ней все в порядке — приехать сюда как можно скорее.
Признаюсь, я приехал сюда, чтобы сказать ей, что люблю ее, и забрать домой.
Та самая медсестра, с которой я связывался изначально, перезвонила мне прошлой ночью.
«Я разузнала для вас кое-какую информацию», — сказала она. — «Она упомянула кому-то из персонала, что хочет завтра посмотреть восход солнца в национальном парке Сагуаро. Я не знаю точно, где именно в парке, но думаю, что она будет там».
Конечно, я мог бы позвонить или написать Блайт. Но в глубине души я боялся говорить о том, чтобы попросить ее вернуться, по телефону. Это казалось неправильным.
Я сделал мысленную пометку: отправить той медсестре огромную вазу с цветами и благодарственную открытку.
Я паркуюсь на стоянке в начале тропы в восточной части парка. В городе два парка по обе стороны, и я рискую, угадывая, в каком из них она может быть. Выйдя и расправив рубашку, я хватаю шляпу с переднего пассажирского сиденья. Глядя в зеркало заднего вида, я провожу большим и указательным пальцами по полям, проверяя, не нужно ли их быстро подправить.
Я использую все средства и даже немного ковбойского обаяния, чтобы растопить лед.
Надеюсь, пока буду ходить по этому месту в поисках ее, мне удастся придумать речь. Можно было бы подумать, что вчерашняя поездка через два штата дала бы достаточно времени, чтобы придумать что-то получше, чем «Пожалуйста, вернись… я, блин, скучаю по тебе».
Небо светится дымчатой смесью розового, оранжевого и нежно-голубого утреннего света. Меня окружают гигантские кактусы. Я и не представлял, насколько они большие вживую.
Я прохожу мимо нескольких групп людей по тропе. Примерно через двадцать минут я начинаю думать, не стоит ли попробовать поискать в другом месте. И вдруг я вижу это.
Ветер усиливается где-то в ста ярдах, поднимая в воздух длинные пряди золотистых волос. Мои ноги замедляются в благоговении, но сердце ускоряется. Я дергаю воротник рубашки и заправляю ее сзади, направляясь к ней.
Я чуть не врезаюсь лицом в высокие колючие суккуленты, пока смотрю, как она улыбается и делает несколько снимков. Она выглядит невероятно — еще живее, мягче, свободнее, чем прежде.
Это сбивает меня с толку на секунду, потому что всего несколько дней назад она была так подавлена.
Я никак не скрываю звук своего приближения, и ей не требуется много времени, чтобы повернуться ко мне.
Когда наши глаза встречаются, я замираю на месте. Ее губы приоткрываются в беззвучном вздохе, и дыхание застревает в груди. А затем она просто стоит там и смотрит на меня.
Блин.
Может, не стоило появляться без предупреждения — как жуткий сталкер, который больше не может оставить ее в покое.
Когда солнце поднимается выше, его свет отражается в единственной слезе, бегущей по ее щеке. Этот блеск пронзает меня до глубины души, и я перебираю в голове варианты, как извиниться за то, что ворвался в ее утреннюю прогулку. Я не могу с собой совладать, когда дело касается ее. Меня всегда тянуло вторгаться в ее пространство, с самой первой минуты, когда я зашел в тот душ. Я пропал тогда и теряюсь сейчас.
Я снимаю шляпу и держу ее у живота.
Не время нервничать, Гейдж.
Мне требуется всего секунда, чтобы понять, что она улыбается от уха до уха, когда бежит ко мне.
Не знаю, почему я начинаю смеяться. Ничего смешного нет, правда, но я не могу с собой ничего поделать. Как будто плотина эмоций, которую я держал внутри, наконец прорвалась. Она действительно бежит. Быстро.
За несколько футов до меня она подпрыгивает, и я ловлю ее. Чистая сила ее импульса отбрасывает меня назад, и как бы я ни старался, не могу устоять на ногах. На полпути к земле ее губы находят мои. Я сжимаю ее так крепко и прижимаюсь губами так сильно, что боюсь, она выпрыгнет из собственной кожи, когда мы приземлимся.
Но нет. И мы не разрываем контакт, когда врезаемся в кусты. Пыль поднимается вокруг нас. Она опирается на меня всем своим весом. Мы едва избежали кактуса. Если бы я откатился хотя бы на фут влево, мы бы врезались в него.
Время останавливается, когда я удерживаю шляпу от падения на землю и одновременно поддерживаю ее голову под волосами. Каждая секунда с того дня, как она ступила на землю моего ранчо, была потрачена впустую на то, чтобы не умолять ее остаться. Я маню ее рот открыться, и она впускает меня. Мой язык танцует с ее между стонами, она выгибается ко мне так, что я желаю никогда не покидать это место.
Проходит минута... или, может, двадцать. Но когда мы, наконец, приходим в себя, она прижимается лбом к моему лбу. Мы дышим в унисон и ищем ответ в глазах друг друга. Ждем, когда другой скажет что-то. Что угодно.
— Привет, — шепчет она.
— Привет, детка.
ГЛАВА 41 Блайт
— В последний раз говорю: я не хочу, чтобы твой частный самолет прилетал за нами. Я уже планировала ехать домой на машине в эти выходные. До того, как ты появился, между прочим, — я указываю на него пальцем. — Хотя я рада, что теперь у меня есть официальный транспорт в твоем грузовике. Я
