я звонила ей тогда — беременная — и что она сказала мне "оставить его в покое", у нее был шок.
Она позвонила сама.
Долго молчала.
Потом сказала, что просто хотела, чтобы он вернулся в Сербию. Что была уверена, что я его "держу".
Она извинялась передо мной.
Я сказала, что понимаю.
Я правда понимаю.
Но простить и понять — это разные вещи.
Но больше всего меня беспокоил Горан. Его позиция была бескомпромиссна.
— Горан, не надо. Что бы там ни произошло, но она твоя мать, — уговаривала я его.
— Ты не понимаешь. Она тогда решила за меня, Яна, — жестко ответил он.
Я хмыкнула.
— Видимо, это у вас семейное.
Он молчал долго.
Очень долго.
— Ты ее защищаешь? — спросил в итоге.
— Нет. Я защищаю тебя. От тебя самого. Она ошиблась, Горан. Но и ты ошибся. Тебя простили. Прости и ты.
В итоге, они общаются. Ну как… иногда созваниваются. Поздравляют друг друга с праздниками.
Иногда она приезжает сама — с чемоданом, с гостиницами, с подарками, со сдержанной неловкостью.
С Никитой она очень мягкая. С нами — осторожная.
Но, на самом деле, я рада, что хоть так.
Я продолжаю работать в той же компании, правда получила повышение.
Мне все нравится, и мне комфортно. А еще я закончила все-таки универ.
Про реакцию коллег, когда вскрылась правда про нас с Гораном, хочу сказать отдельно.
Это был… мини-апокалипсис.
Все сидели с открытыми ртами.
Лера чуть не заплакала, но потом взяла себя в руки и пожелала счастья.
Галя надулась, как мышь на крупу, но потом отошла. Правда с тех пор стала осторожнее в высказываниях.
А вот Валя вся пошла багровыми пятнами и вылетела из кабинета. Оказалось, она прямиком отправилась в отдел кадров и написала заявление. Ну, может, и к лучшему.
Вечером в доме шумно.
Никита строит что-то из Лего на полу гостиной. Горан сидит рядом, в рубашке с закатанными рукавами, и объясняет, почему "по инструкции — это для слабаков".
— Пап, ты опять не так собираешь! Тут по-другому нарисовано!
— Я собираю лучше.
— Нет!
— Да.
— Нет!
Я стою у стола и режу овощи, слушаю их спор и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь.
Горан поднимает на меня взгляд.
— Что?
— Ничего.
— Ты опять что-то думаешь.
— Я всегда что-то думаю.
— Это я знаю.
Он возвращается к Лего.
— Никита, не ломай конструкцию. Если ломать, ломай красиво.
— Пап!
Я смеюсь.
— Мам! — Никита поднимает голову. — Бабушка звонила. Звала летом в Сербию. Мы поедем?
Я многозначительно переглядываюсь с Гораном.
— Поедем, — отвечает он. — Ненадолго.
— А бабушка будет ворчать?
— Будет, — невозмутимо говорит он.
— Класс.
Мы смеемся.
Горан встает, подходит ко мне, забирает из рук нож.
— Иди, отдохни. Я дорежу.
— Ты же сейчас скажешь, что я неправильно режу?
— Конечно скажу.
Я толкаю его плечом.
Он перехватывает меня за талию, коротко прижимает к себе, целует в шею.
С ковра гостиной доносится:
— Я все слышу!
— Ты башню давай доделывай.
— Да толку — она сейчас упадет, ты ведь не по инструкции делал.
— Не упадет. Я все рассчитал.
Башня падает.
— Ну! Я же говорил! — восклицает Никита.
— Статистическая погрешность, — пожимает плечами Горан.
— Ноль целых три десятых процента, — добавляю я.
Он хмыкает.
— Не напоминай.
— Я просто фиксирую редкий случай.
Никита переводит взгляд с меня на него:
— А что такое ноль три процента?
— Это когда очень мало, — говорю я.
— Почти невозможно, — уточняет Горан.
— Но все равно случается, — добавляю я.
Горан смотрит на меня.
— Ага, — говорит он. — Бывает.
Никита уже не слушает. Он строит заново.
— Пап, иди помогай! — зовет он.
— Иди, тут уже нечего портить. Только в духовку поставить, — я забираю у него нож.
— Ладно, — кивает он и идет к сыну.
— Держи вот это.
— Давай.
— Мам! — кричит Никита через минуту. — Он опять все неправильно ставит!
— Я не вмешиваюсь, — отвечаю я. — Это ваши мужские разборки.
— Мы разберемся, — спокойно говорит Горан.
— Пап, если опять упадет?
— Значит, будем строить еще раз.
Конец
