– А те вечеринки важны?.. – Она не собиралась сдаваться.
– На них бывают некоторые ключевые фигуры Ближнего Востока, и ты можешь там узнать что-то очень важное для нас, даже жизненно важное. Дело в том, что… – Он наклонился к ней ближе, по его лицу катился пот, – что в руках тех людей ключи от победы.
– Как это? А наша армия?
– Я говорю о поставщиках. У Озана – благодаря его вечеринкам и ночным клубам – образовалась большая сеть друзей и партнеров по бизнесу. Некоторые из них контролируют поставки нефти, а теперь и воды. А без горючего и воды нам хоть сейчас пришлось бы убираться восвояси.
– А что еще?
– Господи, ну ты прямо-таки терьер. – В шутку он изобразил на лице панику. – Не хотел бы я оказаться твоим подследственным.
Высокомерный идиот! Ей захотелось треснуть его по голове.
– Радары, – кратко ответил он и, помолчав, объяснил: – Британия хочет использовать турецкие авиабазы. В стратегическом плане они нам жизненно необходимы. Случилось так, что семья Озана владеет землей вокруг одной из баз, в четырнадцати милях от Анкары. Было бы полезно узнать, в какую сторону Озан намеревается прыгнуть.
Где-то далеко гудел самолет. Наверху лилась вода – это Элли совершала свой вечерний туалет.
– Слушай, Саба, – сказал Клив и раскрыл ладони, словно выпуская птиц. – Если тебе очень не хочется в этом участвовать, ты можешь хоть завтра поехать домой. В Англию.
Она молчала; в ее голове крутились противоречивые мысли, миллион мыслей. Потом она подняла голову, посмотрела на Клива и прочла в его глазах – кроме обычной легкой усмешки – понимание и интерес. Или ей показалось?
– Я согласна, – заявила она.
Как только за Кливом защелкнулась входная дверь, Саба побежала наверх.
– Элли, – с волнением прошептала она в замочную скважину спальни. – Он уехал. Что ты хотела мне сказать?
– Заходи и закрой за собой дверь. – Элли сидела перед овальным туалетным столиком. На Сабу глядели три улыбающихся отражения. – Ну, так вот… Полагаю, ты будешь мной довольна. Я разыскала его. – Она замолчала и неторопливо припудрила нос. – Твоего пилот-офицера Бенсона.
У Сабы подкосились ноги, и она села на пол.
– Ты шутишь?
– Нет. – Элли повернулась на крутящемся табурете и серьезно сказала: – Но это мой секрет. Поклянись, что никому не расскажешь.
Саба увидела в одном из зеркал свое пунцовое лицо.
– Как ты нашла его?
– Хотела бы я подать тебе это как свою большую победу, – ответила Элли, – но это не так. Просто я заехала сегодня днем в кафе «Паструдис», чтобы выпить что-нибудь, увидела там компанию летчиков и поинтересовалась, знаком ли им такой пилот. Разумеется, они его знали.
– И что? – Саба буквально вибрировала от восторга.
– Они обещали передать ему мои слова и сказали, что он, возможно, сейчас в городе. Если все пойдет по плану, сегодня вечером он будет в «Золотой Лошади». В девять тридцать Тарик пришлет за нами такси, так что у тебя есть время. Отдохнешь, примешь ванну и оденешься.
– Ты не говорила об этом мистеру Кливу? Он не должен знать.
– Глупая, что ты? Конечно, нет. – Элли встала и поправила на себе платье. – Слушай, я вроде как твоя компаньонка – но сколько можно жить по правилам, установленным мужчинами? – Она лукаво подмигнула. – Ладно, у нас мало времени, поговорим об этом потом, за бокалом шампанского в клубе… На твоем месте я бы сейчас искупалась, – продолжала она тоном старшей подруги. – День был ужасно долгим, и кто знает, какой сюрприз тебе приготовит вечер?
Она встала, распахнула дверцу гардероба и, роясь среди нарядов, сообщила, что сегодня они увидят певицу Фаизу Мушавар, с которой Сабе предстоит репетировать. Фаиза хоть и старая, как пирамида Хеопса, но будет одета шикарно, «мама не горюй» – в Египте так полагается.
– Как тебе это маленькое платье? – Элли бросила на кресло черное с блестками платье для коктейля. – Или вот это? – Рядом с платьем легла зеленая атласная юбка.
– Нет, – твердо заявила Саба. Она уже решила – раз в клуб придет Дом, она хочет быть самой собой.
Она стояла перед зеркалом в нижней юбке, похудевшая, загоревшая на жарком солнце. Ее волосы уже отросли и падали ниже плеч. Когда она пыталась застегнуть на запястье свой любимый серебряный браслет, у нее так дрожали руки, что она не могла справиться с хитрым замком.
После некоторых раздумий она остановилась на платье из красного шелка, которое было на ней в тот вечер в Исмаилии. Оно чуточку помялось, но она всегда любила его, а теперь вдвойне.
Возле дома остановилось такси. Приехал Тарик, бойфренд Элли, невысокий, плотный мужчина. Очки в металлической оправе и безупречный костюм придавали ему серьезный, даже профессорский вид. Он протянул Элли, от которой явно был без ума, гирлянду жасмина и пояснил, что в Египте жасмин считается цветком любви.
До этого Элли уже сообщила Сабе, что ее поклонник не был, как она выразилась, «типичным туземцем» (она старалась это подчеркнуть); что он наполовину француз, наполовину египтянин, цивилизованный «гражданин мира», которым управляют четыре страсти: вино (свое детство он провел на маленькой ферме в Бордо), музыка, женщины и египтология. В Александрию он приехал, чтобы вести раскопки, но обнаружил, что археология – занятие недешевое, и теперь занимается импортом хороших вин и делает это вполне успешно.
В его присутствии Элли переменилась и стала похожа на игривого котенка. Обнявшись, словно не могли дождаться вечера, они направились к такси и прыгнули в него. Воздух в салоне наполнился всевозможными ароматами – от Тарика пахло сандаловым деревом, все пульсирующие точки на теле Элли источали аромат духов «Джой». Даже шофер такси, с его медной коробкой «амбергриса» (амбры серой) и ладана, что-то добавил к этим насыщенным и действительно впечатляющим запахам.
Тарик извинился за потрепанное такси и за краткость поездки.
– Я бы с удовольствием показал вам ночную Александрию, – сказал он, – но сейчас в городе очень плохо с бензином, так что покатаемся как-нибудь в другой раз.
Саба немного приподняла темную занавеску и посмотрела на город. Пустые улицы освещались затемненными фонарями; по изрытым выбоинами улицам громыхал к морю пустой трамвай. В темных кафе, уцелевших между выгоревшими зданиями, виднелись людские тени – мужчины пили при свечах кофе или арак. С улыбкой, смягчавшей горечь слов, Тарик сказал, что люди в его любимой Александрии ничего не получили от войны, кроме темноты и инфляции.
– Сейчас вы видите Алекс в ее вдовьем трауре, – сказал он. – Тут были жуткие бомбежки. Но все пройдет. Она восстановится.
