самое красивое изображение, сопровождаемое самым завораживающим звуком. Я сохраняю каждую деталь в памяти, потому что этому моменту найдется место в обеих наших коллекциях.
Когда мы спускаемся с небес, здесь нет места словам. Они нам не нужны. Наши взгляды встречаются и выражают поэзию наших сердец.
Я протягиваю руку и провожу по ее щеке, подбородку, губам, которые сейчас изогнуты в довольной дуге. Мне тоже нравится эта улыбка. Я люблю их всех теперь, когда они настоящие.
Я наклоняюсь и покрываю нежным поцелуем ее губы, задерживаясь, чтобы наши тела могли оставаться связанными еще несколько драгоценных секунд.
— Моя любовь к тебе безгранична, — шепчу я. — Ей никогда не будет определения.
Ее сияющее выражение лица — моя награда, когда она протягивает руку и играет с кончиками моих волос.
Осязаемая. Она такая чертовски осязаемая.
Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее лбу.
Мы остаемся такими надолго. Вдыхаем момент полной грудью. Превращаем фантазию в реальность.
После долгого, напряженного молчания она вздыхает и нежно дергает меня за волосы, прежде чем отпустить.
— Приготовишь мне завтрак? — спрашивает она. — Это меньшее, что ты можешь сделать.
В ее глазах пляшут искорки юмора.
Я улыбаюсь и качаю головой при воспоминании о нашей первой ночи вместе. Невероятно, насколько по-другому ощущается этот момент, несмотря на то, что многие детали одинаковы.
— Только если ты напомнишь мне, как ровно я должен нарезать картофель.
— Джона, иди сюда!
Я кладу нож в раковину и вытираю руки полотенцем, направляясь в зону отдыха яхты. Джулия сидит на диване и смотрит телевизор, поэтому я нависаю у нее за спиной, чтобы посмотреть, что привлекло ее внимание. На огромном экране ярко и жирно высвечивается график экстренного выпуска новостей.
— Переполох в Кейсе.
Заголовок кричит о хаотической массе огней и активности, транслируемой с развивающегося обзора с вертолета.
— Это Андертоу? — спрашиваю я, прищурившись на экран.
— Резня прошлой ночью, — говорит она ошеломленным голосом. — Пока десять смертей. Они говорят, что это был спор о картельном сговоре с участием четырех разных организаций.
— Дай угадаю, «Ред лиф», Хартфорды, МакАртуры и «Ла Кинта Муэртэ»?
— Хорошая догадка, — бормочет она.
— Они уже объявили о жертвах?
Джулия оглядывается, впиваясь зубами в нижнюю губу.
— Пока четверо из Хартфордов, и трое МакАртуров. Они все еще опознают тела.
— Адриан и мама Эйч?
Она кивает.
— Мне очень жаль.
Она пожимает плечами и снова поворачивается к экрану, но для нее это нелегко. Одно предательство не отменяет многолетних кровных уз. Я понимаю. Наблюдение за тем, как фотографии моих родителей заполняют экран подробностями их смерти, вызывает у меня боль в животе, хотя этого не должно быть. Они пытали и мучили меня всю мою жизнь. Я должен быть чертовски рад, что они мертвы, и, возможно, я радуюсь. Одна эмоция не отменяет другую.
Но потом на экране появляется мое лицо... и Джулии.
— Мы тоже мертвы? — Спрашиваю я.
Губы Джулии растягиваются в легкой улыбке.
— Меррик справился. Он сказал, что мы можем начать все сначала.
— Да, — говорю я на выдохе. — Думаю, он имел в виду это буквально.
— Интересно, кому на самом деле принадлежат эти тела?
Кажется, я знаю одного из них.… Патрик был бы взволнован, узнав, что он помогал мне даже после смерти.
— Что за шумиха? — спрашивает голос постарше.
Я оборачиваюсь и вижу дедушку, неторопливо идущего к нам с полотенцем, обернутым вокруг талии. Он, должно быть, закончил свой утренний заплыв.
— Просто смотрю новости о наших смертях.
Его улыбка исчезает, когда он подходит и встает рядом со мной.
— Черт возьми, малыш, — бормочет он. — Не каждый день такое видишь.
Он обнимает меня за плечи и сжимает.
— Похоже, официально я теперь никто, — говорю я.
Я смотрю на синяк на своей руке. Следы с прошлой недели начинают исчезать, но шрамы никогда не пройдут. Они будут продолжать выкрикивать мрачную, уродливую правду о том, кто и что я такое.
Они могут «убивать меня» каждый день, и это не изменит того факта, что я был избит и сломлен. Меня использовали, оскорбляли и подвергали всему злу, которое может предложить этот мир. Я купался в грехе так глубоко и грязно, что временами я даже не могу взглянуть на себя в зеркало. И теперь я должен начать все сначала?
Что это вообще значит?
— Джона? — Голос Джулии полон беспокойства. — Ты в порядке? Что случилось?
— Ничего, — выдавливаю я.
Но теперь у меня дрожат руки. Мои легкие твердеют.
Нахлынули воспоминания. Кошмары, яркие и бушующие средь бела дня.
Что хорошего было во всем этом? Все, что я делаю, это снова убегаю, трусливый, в этой бесполезной погоне, чтобы спрятаться от монстра внутри.
— Джона, иди сюда.
Я качаю головой. Я даже не знаю почему. Боже, я не могу дышать.
Джулия выключает телевизор и, схватив меня за руку, тянет за собой вокруг дивана. Она притягивает меня к себе, но я дрожу так сильно, что едва чувствую ее.
— Что, если уже слишком поздно? — Шепчу я. — Что, если я такой, какой есть? Я не хочу.… посмотри на меня. Я такой чертовски уродлив. Внутри я...
— Нет, — шипит она. — Нет! Ты не такой.
Она притягивает меня к себе и крепко держит, когда я срываюсь.
— Это не так, Джона.
Я качаю головой. Она ошибается. Она не видела худшего. Годы боли и страданий. Годы совершения невероятных поступков, чтобы выжить. Что, если уже слишком поздно быть кем-то другим? Может быть, это и есть то, кем я сейчас являюсь.
Мы подпрыгиваем, когда кто-то хлопает по кофейному столику перед нами.
Я поднимаю глаза и вижу дедушку, стоящего напротив нас с суровым видом. Он указывает на тетрадь по композиции, лежащую на стеклянной поверхности. Мой сборник сочинений.
— Открой, — говорит он.
— Дедуля, я...
— Открой это! — кричит он.
Я вздыхаю, когда Джулия отпускает меня, чтобы я подчинился.
Я открываю блокнот, морщась от вида выцветших за годы чернил. Слезы и кровь пачкают страницы. Когда я листаю его, каждая запись — это очередной демон, выкрикивающий обвинения в очередном совершенном преступлении и страданиях. Снова и снова в бесконечном цикле ужасов.
Я перехожу к последнему, мои руки дрожат, когда я разглаживаю страницу, все еще не уверенный в смысле этого упражнения.
Похоже, мудрость не пришла вместе с ясностью, потому что до сих пор я не осознавал серьезности своего состояния. Я трус с треснутыми костями и опухшими глазами, пытающийся придать патетике пророческий или даже поэтический оттенок,
Я еретик, заслуживающий полной изоляции.
Я потратил годы, вращаясь по кругу, но эта низость
