порядок, восстановить дыхание и делаю шаг в кабинет.
Ни одного взгляда в мою сторону.
— Доброе утро, — бормочу.
Он не отвечает. Лишь сухо, почти машинально:
— Вы опоздали. На сервере лежат файлы с пометкой "HOLAMEL". Их нужно распечатать, разложить по папкам. Подготовить распечатки и отчеты, Евгения должна была передать. Презентация в 10:00, — выпаливает он на одном дыхании, словно не человек, а робот, которому не требуется делать вдох.
— И… кофе. Чёрный. С одной ложкой сахара. Немедленно.
Ни имени. Ни «пожалуйста». Ни взгляда. Только голос — ровный, хладнокровный, как будто я... мебель. Новая, пока ещё непроверенная.
Я киваю, глотаю обиду и выхожу из кабинета. В углу приемной закуток, возможно это так называемся кухня.
Кофе. Я умею варить кофе, на предыдущей работе часто подменяла баристу. Но здесь другая кофемашина, другой сорт кофе. С первой зарплаты схожу к врачу — нервы ни к черту. Ладони потеют, чуть не выронила пакет с зернами. На столе — три кружки, я гадаю, какую выбрать. Беру самую сдержанную, вряд ли этот айсберг пьет кофе из кружки с миньоном.
Когда кофе готов, ставлю на поднос, но предательские руки так трясутся, что я боюсь все выронить, пролить. Ана, черт возьми, соберись. Отбрасываю идею с подносом и несу просто в чашке. Интересно, его величество переживет такое пренебрежение этикетом?
Войдя в кабинет, вижу, что он уже сидит за столом и что-то внимательно рассматривает в экране компьютера. Снова ноль реакции. Ставлю чашку и так же незаметно пытаюсь уйти, когда он берёт чашку, не глядя, делает глоток — и отдёргивает руку, словно обжёгся. Лицо кривится, хотя он пытается сдержаться.
Смотрит на кружку. Потом — мимо меня. Протягивает брезгливо ее мне:
— Вы серьёзно?.. — он выдыхает, почти раздражённо. — Это... отвратительно. Я просил кофе, а не соленый раствор песка, который к тому же скрипит на зубах.
Я растерянно молчу. Сейчас меня уволят. Я стою, как глупая, с этой кружкой, будто предлагаю ему свою беспомощность в фарфоре.
Хочется исчезнуть, закричать, бросить: «Ну и варите свой кофе сами, ледяное чудище!»
Может, теперь я заплачу? Но я не плачу. Слёзы как вода в колодце — если ты долго не черпаешь, она просто уходит.
— Займитесь лучше документами. Время идёт, — бросает он пренебрежительно, но не повышая тон. Просто отрезает, и всё.
Молча выхожу, сажусь на рабоче место. Надо включить ноутбук, но я не шевелюсь. В груди щемит. Я сжимаю пальцы до боли. Руки дрожат, а в горле — ком. Я ненавижу, когда меня трясет от беспомощности. Это делает меня маленькой, слабой. А я больше не слабая. Я не имею права быть слабой.
POV Арсен
Я не смотрел ей в глаза. Потому что знал: стоит взглянуть — узнает. Стоит взгляду зацепиться — не смогу разорвать. Больше не дам ей отвернуться и закрыть глаза первой. Больше не потеряю. Я не хотел грубить. Я лишь хочу держаться на расстоянии. Без тепла. Без эмпатии. Без права на близость. Я не имею права.
Но кофе оказался горьким. Или она. Или всё сразу.
Я понимаю, что веду себя как полный придурок. Жестокий, непримиримый, грубый. Иногда мне кажется, что я не способен на мягкость или какую-то нежность. Да какой там, я даже на понимание не способен. Постоянная гонка, жесткие дедлайны, обнаглевшие подрядчики, жадные инвесторы и жаждущие откусить от тебя кусок конкуренты — весь этот ритм и образ жизни, вероятно, сломал что-то во мне.
Постоянная попытка быть сильнее, быстрее, лучше превратил меня в бесчувственного робота. Когда я испытывал хоть какие-то чувства, которые способны дарить мне тепло или улыбку? Последний раз, вероятно, когда ворвался в кабинет отца, ожидая услышать заветные «Я горжусь тобой, сынок», вместо чего в моей памяти теперь выбита «Ты мог лучше».
Мог, но для чего? Во имя чего и за счет чего? Отец был лучшим. Но только в бизнесе. А для семьи? Да и была ли — семья. Мой терапевт говорит, что мне навязали модель семьи и нужно сломать, переписать сценарий. А как? Если мне 27, а я не способен даже построить хоть какие-то отношения с женщиной. Если бы в нашем обществе у мужчин не было негласного карт-бланша, меня еще месяц назад вполне можно было назвать шлюхой. Но в мужском роде почему-то это слово приобретает другую форму и читается как «альфа-самец», причем с положительной коннотацией. Вот вам магия вне Хоггвартса. Или как в фильме «легким движением руки слово «шлюха» превращается, превращается…»
Где-то чувствуется полнейшее надувательство, но мне ли совершать революцию? Я не создан для семьи, потому что не знаю, как быть лучшим для кого-то. Как заставить охладевшее к жизни сердце биться ради кого-то. Оно замерло с последним вдохом матери, единственной, к кому я испытывал хоть что-то похожее на любовь. Хочется вернуться в прошлое, встряхнуть и отца и мать и заорать: научите меня любить.
Но знали ли они сами, что такое любовь? Я знаю, как она выглядит со стороны — смотрю на своего друга Айдара и его жену и вижу эту любовь. Или же несколько минут наблюдений из окна за Аной и Майки уже показало мне, как выглядит любовь. Но каково это — ощущать это чувство, мне никто не расскажет.
Может, я груб с ней, потому что завидую? У нее нет ничего: ни денег, ни нормального жилья, у нее проблемы с органами опеки и с учебой, но она улыбается каждый гребаный раз, когда рядом этот ребенок.
А может моя грубость — это крик утопающего о помощи? Посмотри, я тону под ворохом своей ненависти, заметь меня, вытащи. Какой парадокс. Всячески избегать ее, зная, что, как только она увидит мои глаза, то узнает и возненавидит, но при этом хотеть, чтобы она меня увидела. Увидела по-настоящему. Почему мне кажется, что только она еще сможет увидеть меня.
Глава 4
POV Арсен
Утро начинается с хриплого кашля за дверью. Не громкого — но достаточного, чтобы я услышал даже сквозь перегородку. Какого черта?
Я не сразу узнаю голос. Но через пару секунд понимаю — это она. Ана.
Прекрасно. Еще вчера она была в порядке, гневно фырчала на мои выпады, а теперь...
Теперь она пришла на работу с простудой или воспалением лёгких. Или попыткой умереть на рабочем месте из-за чувства долга. Восхитительно безрассудно.
И тут меня пронзает чувство вины, ведь это я ей запретил болеть и брать
