больничный, отгулы и прочее дерьмо. Черт.
Я уже собираюсь выйти, сказать, чтобы шла домой, но замечаю нашего охранника. А ведь он мне нравился. Приветливый, ответственный, надежный. И теперь он стоит с кружкой и... пледом.
Пледом, чёрт возьми.
Я выхожу в приёмную и замираю в дверях. Охранник суетится над ней, как курица над яйцом. Ана сидит, укутанная в этот клетчатый абсурд, с румянцем не от косметики, а от температуры. Она даже не в состоянии возразить — просто кивает, вцепившись в чашку с лимоном. Сцена семейного уюта в стиле «я болею, а ты меня спасаешь». Только вместо него тут мог быть я. Если бы я был нормальным. Отгоняю эту идиотскую мысль, откуда она вообще взялась. Соберись, Арсен.
Я скриплю зубами и делаю шаг вперед. Охранник поднимает на меня глаза и замирает. Он считывает всё правильно. Я ж говорил: профессионал.
— У вас совещание, сэр, я... я просто подумал, что…
— Ты слишком много думаешь. На пост. Сейчас.
Он уходит быстро, даже не оборачивается. Молодец, ещё поработает тут. Я смотрю на кружку в ее руках. Не поднимай взгляд. Не смотри в мои глаза. Конечно же, она смотрит в мою сторону. Поворачиваюсь к полке с папками, будто вышел за документами.
— Почему вы в этом состоянии пришли на работу?
Она открывает рот — может, чтобы соврать, может, чтобы сказать «я в порядке». Мне плевать.
— Если вам так необходима премия посмертно — оставьте завещание. В остальном — оформите больничный и идите домой. Нечего разносить заразу.
Ну и мразь же ты, Арсен. И считается ли за сумасшествие разговор с собой в третьем лице? Я возвращаюсь в кабинет, естественно не взял ничего из папок. Не жду ответа. Если она осмелится заплакать — я не выдержу. Если она останется — я сорвусь.
И, конечно, она остаётся.
Я не понимаю, зачем она это делает. Может быть, просто упрямится, потому что привыкла идти до конца. Может быть, боится — не меня, нет, а неизвестности, в которую так просто выскользнуть, если сейчас просто уйти. А может быть — и эта мысль самая тяжёлая — она остаётся из-за меня. И тогда всё это приобретает невыносимый оттенок. Идиот. Из-за тебя… Ага, конечно. Она делает это ради ребенка.
Я весь оставшийся день срываюсь по мелочам. Мне нужна моя корица, я ничего не могу с собой поделать. Я цепляюсь за любую причину, чтобы снова вызвать её в кабинет: подписи стоят не на тех строках — переделайте. Пустяк, но этого достаточно. Лишний повод, чтобы она вернулась, прошла мимо, оставила после себя запах лимона.
Я прекрасно осознаю, насколько это подло — заставлять её бегать туда-сюда в её состоянии, видеть, как ей тяжело, и всё равно делать вид, что это рабочие моменты. Но может так она сорвется и сбежит? Гореть мне в аду за это. Кофе холодный — выливаю в раковину. Отчёт не на той бумаге — выбрасываю. Все мои действия нарочито демонстративны, с холодной точностью выверены до жеста, до отсутствующего взгляда. Во мне умер артист театра. Станиславский бы мне поверил.
После очередной мелочи, до которой я решил докопаться, говорю ей:
— Ваша невнимательность граничит с саботажем. Это не детский утренник в саду. Здесь нет места «почти правильно».
Боковым зрением вижу, что она смотрит на меня и вздрагивает, как будто что-то внутри трескается. Но она снова не падает. Не сдается. Молча кивает и уходит переделывать. Упрямая. А я ненавижу себя.
Она собирается уходить. Медленно. Словно каждый шаг даётся через усилие. Я сижу в кресле, делая вид, что работаю. Дверь намеренно оставил открытой. Для чего? Чтобы увидеть, если она упадет? Или следить, припрется ли снова Алексей.
Она тихо кашляет в кулак, но я слышу. Натягивает на себя легкую ветровку. А на улице — дождь, грозящий всемирным потопом. Я не поднимаю глаз и не произношу ни слова — в таких моментах тишина звучит громче любых прощаний.
— До завтра, Арсен Тимурович.
Моё имя, слетающее с её губ, звучит неправильно. Слишком мягко, слишком тепло, с интонацией, которая будто бы обращена не ко мне, а к кому-то более близкому, кому-то, к кому позволено такое тепло. Я лишь киваю, не встречаясь взглядом, и жду, пока за ней закроется дверь — хлопок оказывается чуть глуше, чем ожидалось, почти неуверенный.
Спустя несколько секунд поднимаюсь и, пройдя через кабинет, подхожу к окну. Некоторое время смотрю не на улицу, а на собственное отражение в стекле — напряжённое лицо, чуть сжатая линия рта, поза, в которой больше сдерживания, чем покоя.
Наконец, взгляд улавливает её силуэт — она выходит из здания, не оглядываясь, сутулит плечи и машинально кутается в воротник, словно пытается отгородиться от холодного ветра и, возможно, от чего-то большего, чем просто погода.
Рука уже тянется к телефону: я почти на автомате собираюсь позвонить водителю и сказать, чтобы он подвёз её домой, но останавливаюсь. Нет. Никаких шагов в её сторону — это опасная тропа, ведущая туда, где обоим будет больно. Если она привяжется ко мне, я её сломаю. А если привяжусь сам — не выдержу, расколюсь. Я буду воспринимать это как искупление вины, помощь пострадавшему. Ей нужна работа, чтобы обеспечить себя и ребенка. Я ей помогаю. Все.
Я продолжаю стоять у окна, наблюдая, как она, неловко обходя лужи, направляется к остановке, сжав руки в карманах и чуть сгорбившись от холода. Пальцы невольно сжимаются, и под ними с сухим треском ломается что-то пластмассовое.
Прекрасно. Это была моя любимая ручка. Выхожу в приемную, хватаю плед и выбрасываю в мусорку. Он меня раздражает.
POV Ана
Ключ еле проворачивается в замке. Влажные пальцы соскользнули, и я чуть не уронила связку на коврик. Плечи заныли, как будто на них висел не рюкзак, а с десяток кирпичей. Впечатления от дня — тяжелее этих кирпичей.
Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Марта взяла Майки с собой в бассейн. А я бесплатно поплавала на улице. С волос капает, босые ноги быстро отдают тепло ламинату, и становится совсем неуютно.
Ветровку скидываю прямо на пол. Обувь пинаю в угол. Я не просто промокла — я, кажется, пропиталась дождём. Снаружи и изнутри.
В ванной не включаю свет. Только ночник, маленький, в форме облачка. Мы выбирали вместе с Майки, он тогда часто повторял, что мама с папой на облачках, и мы повесили во всех комнатах ночники-облачка.
Вода набирается медленно. Я
