надо.
Я посмотрела на него.
— Боишься, что она заговорит без сценария?
Его взгляд стал тяжелым.
— Уходи на работу.
Как будто я здесь подчиненная.
Как будто все еще существует мир, в котором он может двигать меня фразой.
— Нет, — сказала я, не отрывая взгляда от Миланы. — Мне интересно, что она хочет сказать.
Милана прижала ладони к ремню сумки.
— Я не знала про вас сразу, — сказала она. — Правда. А потом... уже было поздно.
— Беременность наступает быстро, — ответила я.
Она вздрогнула.
— Я не про это.
— А про что?
Милана посмотрела на Гордея.
Потом опять на меня.
И я вдруг поняла: она боится не меня.
Не моего осуждения.
Его.
В нем было что-то, что уже держало и ее тоже.
— Я не хотела, чтобы вы узнали так, — прошептала она.
Господи.
Какая ненужная, женская, слабая фраза.
Как будто в этой истории еще оставалось место форме узнавания.
— А как ты хотела? — спросила я. — На банкете? На крестинах? В сторис?
Гордей шагнул между нами.
Почти незаметно.
Но четко.
— Хватит.
— Да неужели? Тебе самому не противно стоять так, будто ты тут защитник?
Он наклонился ко мне чуть ближе.
— Влада, ты сейчас не в том состоянии, чтобы устраивать сцены в больнице.
И снова.
Снова он пробовал назвать мою правду сценой, а мою боль — состоянием.
— Ты забавный, — сказала я тихо. — Из всех людей именно ты сейчас пытаешься говорить со мной языком приличий.
Милана вдруг подала голос:
— Гордей, пожалуйста...
И вот это было новое.
Не “Гордей Игоревич”.
Не “вы”.
Не осторожность молодой женщины при взрослом влиятельном мужчине.
Просто Гордей.
Близко.
Своё.
Я почувствовала, как по телу проходит волна чистой, почти подростковой ревности, от которой мне самой стало стыдно.
Потому что ревновать надо было не к женщине.
А я на секунду снова сорвалась именно туда — к интонации, к имени, к месту рядом с ним.
Гордей это заметил.
Конечно.
Он всегда слишком хорошо читал меня.
И в этот момент я вдруг поняла нечто еще более унизительное:
какая-то часть его до сих пор наслаждается самим фактом, что две женщины сейчас стоят вокруг него на разных сторонах одной боли.
Это было не в улыбке.
Не в словах.
В самой мужской неподвижности посреди катастрофы, где он все еще остается осью.
Именно тогда я по-настоящему его возненавидела.
— Счастливо, — сказала я и отошла сама.
Потому что остаться там еще на минуту — значит начать биться уже не за достоинство, а за остатки кожи.
Но когда я дошла до лестницы, за спиной раздался его голос:
— Влада.
Я обернулась.
Он стоял один.
Милана уже ушла к лифту.
На руках у него был переноска с сыном.
— Нам нужно поговорить сегодня вечером, — сказал он.
— Нет.
— Это не просьба.
Я усмехнулась.
— А звучит как старая привычка, которую я скоро начну лечить у юриста.
Он молчал.
Потом добавил:
— Подумай о девочках.
Я смотрела на него и вдруг с ужасающей ясностью поняла: всё. Он начал не просто защищаться. Он начал собирать рычаги.
И первым из них станут дети.
--
Глава 6
Юриста мне нашла не подруга и не коллега.
Мать.
С моей матерью у нас всю жизнь были отношения из тех, что со стороны принимают за холод, а внутри они просто сотканы из другого материала. Она не умела никудахтать, обнимать по каждому поводу и говорить “бедная моя девочка” тем тоном, от которого взрослую женщину начинает тошнить. Но зато никогда не обманывала меня насчет мира.
Когда я вечером приехала к ней и впервые за все время сказала вслух:
— У Гордея есть сын от другой,
она не ахнула.
Не побледнела.
Не села хвататься за сердце.
Просто очень долго смотрела на меня.
Потом налила чай.
Подвинула чашку.
И спросила:
— Ты уже поняла, что это не просто измена?
Я кивнула.
— Да.
— Хорошо. Значит, не будешь вести себя как обманутая девочка, которая все еще надеется на совесть.
Именно за это я всегда ее и ненавидела, и любила.
За беспощадную точность.
— Он хочет, чтобы я осталась, — сказала я. — С фасадом. С девочками. А там где-то отдельно будет сын и его мать.
Мать даже не удивилась.
— Конечно.
— Тебя ничего уже не удивляет?
— Меня перестали удивлять мужчины, которым слишком долго все позволяли.
Я сидела в ее гостиной, в этом старом доме с тяжелыми шторами, темным буфетом и запахом яблочного варенья, и впервые за много дней позволила себе не держать лицо. Не плакать еще — просто сидеть так, как будто позвоночник вынули и заменили на веревку.
— Я чувствую себя идиоткой, — сказала я.
— Нормально.
— Что в этом нормального?
— В том, что тебя обманули. Ненормально — если ты теперь будешь обманывать себя сама.
Потом она дала мне номер Олега Викторовича.
Адвоката.
Старой школы.
Не блестящего телевизионного бойца, а сухого, очень умного мужчину с глазами врача, который видел уже слишком много человеческой жадности, чтобы удивляться ей на приеме.
Мы встретились на следующий день.
Кабинет был неприметный, в старом доме в центре. Никакого пафоса, стекла и дизайнерской мебели, которую так любил Гордей. Темный шкаф, папки, чайник, тихие часы на стене. Место, где реальность не упаковывают красиво.
Олег Викторович выслушал меня почти без вопросов.
Только иногда делал пометки.
Когда я закончила, он снял очки и сказал:
— Сочувствую. Но вам нужно понимать главное: проблема не в любовнице.
— Я уже поняла.
— Хорошо. Проблема в том, что ваш муж — не просто изменяющий мужчина. Он человек системы и власти. Значит, развод будет не эмоциональным, а операционным.
Операционным.
Слово ударило точно.
— Что это значит на человеческом языке? — спросила я.
— Это значит, что он не будет просить. Он будет перераспределять.
— Деньги.
— Имущество.
— Репутацию.
— Детей.
— Вашу профессиональную позицию.
— И ваше внутреннее состояние, если вы дадите.
Я молчала.
Потому что это было именно тем, что я уже чувствовала спинным мозгом, но боялась назвать.
— Мне есть на что рассчитывать? — спросила я.
Олег Викторович склонил голову.
— В каком смысле?
— Не остаться с тремя детьми в роли нервной бывшей жены, которой все объяснили “сложностью ситуации”.
Он впервые позволил себе очень короткую, мрачную улыбку.
— Если будете действовать умно — да. Если будете действовать из боли — он сожрет вас быстрее, чем подпишет первый документ.
Я прикрыла глаза.
— Чудесно.
— Это не чудесно. Это правда.
Мы говорили почти два часа.
О доме.
О счетах.
О том, что оформлено на меня, а что — на него, его
