такая, какой я ее представляла. Черные стены, если не считать панорамных окон, открывающих вид на потрясающий закат над озером Токсавэй, который заливает комнату теплым золотистым светом. В центре – шикарная кровать с четырьмя столбами, королевского размера, с темно-серым покрывалом, но она кажется крошечной в этом огромном пространстве.
В глаза бросаются детали, в которых чувствуется почерк Наоми: белые лилии на каминной полке, семейная фотография в резной рамке. Но ее влияние на этом заканчивается. Все остальное – чистый Истон. От зажигалки и пепельницы на прикроватной тумбочке до потрепанных книг Воннегута, Керуака, Сэлинджера и Кракауэра, сложенных стопкой рядом.
Истон прислоняется к стене, скрестив руки, пока я изучаю его вещи. Пальцы скользят по обложкам его любимых книг, мебели – я впитываю ту часть его жизни, которую до этого не знала. Подхожу к столу – неудивительно, что там нет ни одного учебника. Но когда я натыкаюсь на листы с набросками, то оглядываюсь на него, не решаясь вторгаться в личное пространство без разрешения.
Он кивает, делает два шага ближе и наблюдает, как я смотрю на его мир своими глазами.
Эскизы ошеломляют один за другим. Каждый рисунок углем – изящный и в то же время грубый. Каждый штрих был сделан с точностью, но и с душой – будто истекал черной кровью на белый холст.
— Это потрясающе, Истон, – признаюсь я, пораженная талантом, который он скрывает от всех. — Я не знала, что ты рисуешь.
— Это не та информация, которую сообщают на первом свидании.
— Хм. А у тебя их было много?
— Нет. Только это.
Я опускаю глаза под его пристальным взглядом и продолжаю листать рисунки. Его искусство, полное глубины, захватывает меня целиком – и тело, и душу.
— Они действительно необыкновенны, – восхищаюсь я, разглядывая эскиз, где женские руки сжимают карандаш на коленях, будто в нетерпении.
Мой взгляд приковывает еще один рисунок, и я бережно поднимаю его. Я заворожена тем, как ему удалось изобразить длинную женскую шею – соблазнительную, даже греховную. Я сглатываю сухой ком в горле, возвращая эскиз на место, а мои глаза уже пленены пухлыми губами, будто замершими на вдохе. Но лишь когда я нахожу портрет с девятью едва заметными веснушками на носу и оправой черных очков у его основания – мое сердце начинает бешено биться.
— Это я... Все эти наброски. На них всех я, да?
— Наконец-то поняла, – усмехается он, сокращая расстояние между нами. Его подбородок опускается на мое плечо, а руки обнимают меня сзади.
— Я даже не знаю, что сказать.
— Не надо ничего говорить. Мне достаточно взглянуть на твое лицо, чтобы понять, что они тебе нравятся.
— Они прекрасны.
— Нет, Скар. Ты прекрасна. Это всего лишь бледные подобия оригинала, – шепчет он, снова касаясь губами моего плеча.
— Ты рисовал по памяти? – запинаюсь я, пытаясь унять бешеный стук сердца, готового вырваться из груди и упасть прямо в его ладони.
— Пришлось. Не думал, что ты когда-нибудь согласишься мне позировать, – он расслабленно смеется.
Я прикусываю губу, потрясенная не только его талантом, но и тем, что он выбрал меня своей музой.
— Хотя... Теперь ты здесь, – его горячий шепот обжигает мое ухо, а пальцы игриво дергают мой хвост. — Не против попозировать?
Он разворачивает меня к себе, пленяя серебристым взглядом.
— Что думаешь?
— Хорошо, – наконец выдыхаю я, не в силах отказать, когда он проникает в самую душу одним лишь взглядом.
— Ты доверяешь мне?
— Да, – признаюсь я, облизывая губы, когда его рот оказывается так близко, что я почти чувствую его дыхание на своей коже.
— Тогда идем.
Истон тянет меня за свитер, отступая к окну. Мы останавливаемся посреди белого пушистого ковра, и его ладонь нежно касается моей щеки, лишая последней воли сопротивления.
— Просто доверься мне, Скар. Здесь только ты и я, – шепчет он, пока его пальцы находят молнию на моей юбке. Когда она падает к ногам, он наклоняется, аккуратно поднимает ее и кладет на ближайший стул. Затем снимает мои балетки – я цепляюсь за его плечи для опоры, – массирует ступни и ставит мои босые ноги на ковер. И только когда он выпрямляется во весь свой шестифутовый рост, моя храбрость начинает таять.
— Это всего лишь я, детка. Только я, – продолжает успокаивать он, дотягиваясь до подола свитера. Но я хватаю его за запястья, не позволяя двинуться дальше.
— Я... я... не могу.
Его стальной взгляд смягчается, прежде чем он наклоняется и прижимается виском к моему.
— Ты – самое восхитительное создание, которое я когда-либо видел. В моих глазах в тебе нет ничего, что не было бы идеальным. Ничего, Скар.
Я закрываю глаза, разжимаю пальцы и позволяю ему медленно снять свитер. В ушах стучит только бешеный ритм сердца, когда он растягивает мой бюстгальтер, а затем стягивает трусики, оставляя меня полностью обсаженной. Каждая секунда молчания, пока он разглядывает шрамы, исследуя обожженную кожу, заставляет мое сердце сжиматься. Я не решаюсь открыть глаза, боясь увидеть в его взгляде отвращение.
Или что еще хуже – жалость.
Но затем я чувствую это. Легкие, как перо, прикосновения, скользящие вверх и вниз по моим изуродованным предплечьям, сменяющиеся мягкими поцелуями, которые он оставляет на каждом обесцвеченном участке. Я задерживаю дыхание, пока Истон продолжает ласкать выступающие рубцы, со временем превратившиеся из уродливо-красных в сине-фиолетовые, а затем в эти белые шрамы.
— Посмотри на меня, Скар.
Я медленно повинуюсь, и мое сердце разбивается при виде благоговения, застывшего на его лице.
— Ты идеальна.
— Это не так, – сдавленно возражаю я, качая головой.
Он поворачивает меня к зеркалу, его пальцы нежно скользят по моим рукам, а взгляд через отражение пронзает меня насквозь.
— Если бы ты могла увидеть себя моими глазами... Ты бы поняла, насколько ты восхитительна. В тебе нет ничего, что бы не делало меня дураком. Влюбленным дураком, – последние слова он бормочет скорее для себя. — Не прячь от меня свои шрамы – они часть тебя, как ты часть меня.
Я чувствую, как подступают слезы, когда поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него.
— А я вижу лишь то, что потеряла.
Его брови смыкаются от боли, отражая того живого монстра, что до сих пор терзает мою душу. По моей щеке скатывается слеза, но Истон тут же сцеловывает
