он может их сдать. Они знали, что он семьянин и готов на все, чтобы вернуться к нам. И эти ублюдки напали на него в камере. Отец защищался как мог… и впервые в жизни по-настоящему убил. Это добавило большой срок к уже немалому. Теперь он, скорее всего, никогда не выйдет на свободу.
Ее веки смыкаются, а рука крепче прижимает мою к щеке, словно ища в этом прикосновении утешение.
— Когда он понял, что не выйдет, то оформил развод. Надеялся, мама начнет жизнь заново, не будучи прикованной к нему. Но она не смогла. Даже сейчас она отказывается отпустить его. Да, у нее есть ухажеры, чтобы скрасить одиночество, но она не откажется от моего отца. Даже если больше никогда его не увидит.
— Когда это случилось, Стоун? Когда его осудили?
— Почти тринадцать лет назад. Мне было восемь, когда мой мир рухнул. Когда отца посадили за преступление, которого он не совершал, мама погрузилась в пучину отчаяния. Я только пошла в третий класс, когда фактически стала взрослой – той, кто должен был собирать осколки ее разбитого сердца и следить, чтобы она совсем не пропала.
— Это слишком тяжелая ноша для маленькой девочки, Стоун.
— Я никогда не была маленькой девочкой, Финн. Я никогда не могла позволить себе такую роскошь.
— Поэтому ты и изучаешь право? Хочешь стать адвокатом?
— Что-то вроде того. Я хочу получить власть, чтобы поменять законы этой страны. Хочу сделать систему справедливее, чтобы невинные люди не думали, что признание вины – их единственный шанс.
Я отбрасываю непокорную прядь с ее лица, и мое сердце наполняется восхищением. Стоун сформирована своим прошлым. Там, где другие согнулись бы под ударами судьбы, она бьет в ответ. Она никогда не отступала – даже в восемь лет.
— Если кто-то и способен на это, то только ты, Стоун. Я уверен в этом, как в том, что звезды загораются по ночам.
— Мне не нужны твои комплименты, Финн. Я рассказала это не для этого.
— Тогда зачем?
Ее глаза медленно открываются, изумрудные глубины сияют влажным блеском, и я снова теряю дар речи.
— Моя мама так и не оправилась после того, как отца посадили, Финн. Такая любовь – редкость, но смотреть, как она разрушается, невыносимо. Любить так сильно, что дыхание другого становится твоим кислородом… Меня это ужасает.
— Я понимаю, Стоун. Все в порядке, – тихо говорю я, стараясь успокоить ее тревогу. — Нам не обязательно говорить о твоих родителях.
— В том-то и дело. Я говорю не о них. Пожалуйста, Финн, просто позволь мне сказать, пока хватает смелости.
— Хорошо.
Она трижды сглатывает, и мое глупое сердце бешено колотится в ожидании ее слов.
— Я никогда не понимала, как один человек может так сильно влиять на другого. Как любовь может калечить так же легко, как и исцелять. Я не хотела этого испытывать, и всю жизнь держала всех на расстоянии, чтобы никто не мог сделать меня такой беспомощной. Мне нравится все контролировать, Финн. Нравится, когда последнее слово за мной.
— Знаю, что нравится, – нежно улыбаюсь я.
Ее глаза расширяются, щеки розовеют, и она хватает мою руку обеими ладонями, прижимая к своей груди.
— Но, кажется, я где-то ошиблась. Кажется, я больше не контролирую ситуацию. В то воскресенье, когда ты ушел… Мне показалось, что ты унес с собой часть меня. И я испугалась, что ты больше ее не вернешь. А потом я четыре дня не получала от тебя никаких вестей и постепенно сходила с ума.
— Правда?
— Да. И, если честно, я ненавидела тебя все эти дни, пока ты держался в стороне. Серьезно, просто бешено ненавидела. Не смей так больше делать, красавчик, – ее голос звучит сердито, но слезы в глазах выдают совсем другие эмоции.
— О чем ты, Стоун?
— Честно? Сама не знаю. Знаю только, что не хочу прожить и дня, не видя тебя. Не будучи рядом с тобой. Понимаешь?
Уголки моих губ расплываются в улыбке.
— Да, понимаю. Я чувствую тоже самое.
Она крепче сжимает мои руки, закрывает глаза и выдыхает – долго, с облегчением.
— Тебя это пугает? – спрашиваю я, придвигаясь ближе.
— Да.
— Не думал, что Стоун Беннетт вообще способна бояться, – пытаюсь пошутить, чтобы разрядить обстановку.
Она открывает глаза – изумрудные глубины все еще блестят от слез – и мое сердце подскакивает к горлу. Я не готов к такой ее беззащитности.
— Но это так. Ты пугаешь меня, Финн. До чертиков.
Я обхватываю ее за шею, и ее голова опускается мне на плечо.
— Я тоже боюсь, Стоун, – хрипло признаюсь я, крепко прижимая ее к себе.
— Правда? – ее шепот растворяется в моей шее.
— До чертиков, – нервно усмехаюсь я.
Она поднимает голову, заглядывает мне в глаза и спрашивает:
— И что нам теперь делать?
Я провожу большим пальцем по ее сочной нижней губе и отвечаю:
— Бояться вместе. Потому что с тобой я чувствую себя как никогда живым.
Ее легкая улыбка сводит меня с ума. Я больше не могу терпеть. И целую ее. Так, чтобы она поняла, как сильно пугает меня. И как я жажду, чтобы это чувство осталось со мной навсегда.
Ее пухлые губы приоткрываются, впуская меня, давая попробовать себя, а пальцы впиваются в мои волосы. Мои руки скользят вниз по ее упругому телу, и нежный поцелуй быстро превращается в вулкан желания.
С Стоун всегда так. Всепоглощающе. Ни с чем несравнимо.
Ее нога обвивает мое бедро, и я знаю – еще секунда, и она окажется сверху, сводя меня с ума. Но я хочу, чтобы сегодня все было иначе. Хочу, чтобы мы прикоснулись к тому, что пугает нас больше всего, и дали этому сжечь нас дотла. Я переворачиваю ее на спину, оказываясь сверху, и ее глаза распахиваются от неожиданности.
Без лишних слов срываю с нее футболку, спускаюсь ниже, чтобы исследовать каждый сантиметр ее тела. Целую и покусываю ее грудь, стаскивая шорты. Ее дрожащие руки тянутся к моим штанам, пока я не скидываю их вместе с боксерами. Прежде чем успеваю накрыть ее тело своим, мой рот берет надо мной верх, и я опускаюсь между ее бедер. Она вздрагивает, едва мой язык касается ее пылающего центра, и вся ее сладость оказывается на моем жадном языке.
— Финн…
