вину, накопившиеся за последнее время. Увидела все, к чему я еще не нашла прямой путь в своем писательском творчестве.
– Фронси, – прошептала она. – Мне кажется, я понимаю, что ты чувствуешь. Как тебе здесь тяжело. И как тебя тянет из нашего мира в другой. Но знаешь, милая, я попрошу тебя не забывать, что мы тоже старались и сделали все, что могли. Даже Роберт старался как мог. Может быть, у него не всегда получалось, он уж точно не идеальный… ну так никто из нас не идеален. Даже ты сама. Ты можешь уйти от нас, если захочешь, но постарайся уйти по-доброму. В нашей жизни есть своя красота и цельность, которую ты, возможно, не видишь сейчас. Но для того чтобы уйти, вовсе не нужно сжигать все мосты. Постарайся не ранить чувства отца… или Мэгги. Или мои.
Я сжала ее руку.
Она прошептала:
– Просто займи свое место в мире со всей благодарностью и великодушием, на какие способна, и постарайся увидеть в нас лучшее.
После этого все изменилось. Не сразу, а постепенно. Я успокоилась и перестала пытаться доказать всем вокруг, кто я такая. Я работала на ферме, помогала Мэгги готовить, проводила много времени с Банни, слушая ее рассказы. Я впервые увидела, что она разочаровалась во мне, и меня это отрезвило. И как бы очистило – будто что-то плохое во мне теперь было выжжено.
Осенью я поступила в наш муниципальный колледж на заочное отделение. Из предметов я выбрала писательское мастерство, историю западной цивилизации, общую историю, химию и французский язык. И еще драматургию и психологию. Меня увлекало буквально все.
На ферме все оставалось по-прежнему. Вечно на грани какого-то бедствия из-за погоды, нашествия насекомых-вредителей или усталости почвы. Хендрикс работал на ферме наравне с папой и посещал курсы бухгалтерского учета и управления бизнесом, готовясь к тому дню, когда он унаследует весь этот бардак. Папа все время ходил недовольный, на его лице застыло выражение раздражения, досады, но я старалась быть к нему доброй. Мой бедный папа, возможно, все еще влюбленный в женщину, с которой ему никогда не быть вместе, и привязанный к этой земле, изо дня в день грозившей ему разорением. Его уже не спасешь, но я больше его не боялась и не испытывала к нему ненависти – только жалела. Тогда я еще не понимала, что жалость тоже бывает несправедливо жестокой и разрушительной.
В конце моего первого курса в колледже я получила письмо от Тенадж. Она написала, что ушла от Джесси. Она надеялась, что у меня все хорошо. Они с Хлоей переехали в дом, где у них много интересных соседей. Она написала, что ее изначальная точка зрения была правильной: брак действительно вреден для женщин. Но она ни о чем не жалеет. В конце концов, после этого союза у нее осталась галерея и дочь.
Ее сладенькая, обожаемая малышка.
Поначалу во мне всколыхнулась прежняя злость пополам с горьким разочарованием, и я не хотела ей отвечать. Но потом вспомнила слова Банни, что к людям следует относиться по-доброму. Люди несовершенны, они многого не понимают, но ведь и я сама такая же, и мы просто делаем все, что можем.
Я написала Тенадж небольшую ответную записку.
«Мне очень жаль, что твоя жизнь изменилась и твой новый брак не сложился. Но я знаю, что ты непременно найдешь свой путь. Как всегда».
Вот и все.
Она мне не ответила, и не успела я оглянуться, как между учебой, помощью Мэгги и Банни, прогулками по выходным с Джадом, Хендриксом и Ариэль завершился мой второй год обучения в муниципальном колледже.
В том мае в нашей семье произошло два важных события. Хендрикс женился на Ариэль. Свадебная церемония проходила на ферме, прямо в амбаре, где тюки сена были украшены серпантином из гофрированной бумаги, а на арендованных складных столах горели свечи. После торжественной части были танцы с участием почти всех жителей городка, и я отлично провела время, поочередно отплясывая со всеми бывшими одноклассниками.
Мне действительно было весело, но мелькали ли у меня мысли, чтобы остаться в Нью-Гемпшире навсегда? Не завидовала ли я счастью Хендрикса и Ариэль? Вовсе нет. Джад танцевал медленный танец с Карлой Кристенсен, в которую был безнадежно влюблен с десятого класса, с тех пор как у нее вдруг появилась огромная грудь и открылась способность собирать школьную команду чирлидерш в высокую пирамиду. Он подмигнул мне издалека и поднял большой палец. У них с Карлой явно что-то намечалось. Я подмигнула ему в ответ.
Через неделю я получила диплом об окончании двухгодичного курса в колледже, а в конце лета собрала вещи и переехала в Нью-Йорк, чтобы учиться в Нью-Йоркском университете и стать настоящим писателем.
Банни оформила мне чек на оплату первого года обучения. Вручая мне квиток, Банни сказала, что она в меня верит. Она знает, что я писатель. Я читала ей свои рассказы, а она внимательно слушала и предлагала поправки, всегда очень мягко и деликатно.
Она говорила, что и сама тоже когда-то мечтала стать писателем.
Может быть, я отучусь в университете за нас обеих. И возможно, когда-нибудь приглашу ее к себе в Нью-Йорк, и мы пройдемся по Пятой авеню, полюбуемся на витрину «Тиффани», поднимемся на Эмпайр-стейт-билдинг и съедим гамбургер в «Белом замке». Она о них слышала и очень хотела попробовать.
– Живи своей жизнью, – сказала она. – За нас обеих.
Глава двадцать первая
К тому времени, когда озадаченному и растерянному солнцу Южной Каролины приходит пора подниматься над горизонтом, весь мир тонет в снегу. Это становится ясно сразу, как только я открываю глаза. Мне очень знакомо это ощущение жизни в приглушенном, заснеженном мире. За окном – тишина. Ни шума машин, ни ревущих вдали сирен. Ничего.
Я сонно смотрю на цифровые часы на тумбочке у кровати. Экран не горит, и в довершение ко всем радостям у меня жутко болит голова.
Черт. Электричество все-таки отключилось? Почему так темно?
Да. Электричество отключилось.
И у меня похмелье.
И большие проблемы на работе.
И еще… моя сумасшедшая мама всю ночь слала мне сообщения, и мой телефон разрядился.
Я сползаю с кровати, подхожу к окну и поднимаю жалюзи. За окном – ослепительная белизна, такая яркая, что приходится щуриться. Снег так и идет. Лежит на крышах припаркованных на улице машин. На козырьках подъездов дома напротив. Снегу нападало дюймов на восемь. Если не больше.
В дверь стучат. Ощущение такое, что меня бьют по голове – молотком с круглым бойком.
– Фронси? Это Адам.
Мне хочется крикнуть ему: «Уходи. Я сейчас не
