люблю ее больше, чем жизнь, больше, чем бога.
Брэндон прорычал, ударив рукой по столу и приподнявшись с места:
– Нет никакого чертова бога! Нет его! Если бы он был, позволил бы он этому миру сотворить такое со мной? Позволил бы он мне сейчас творить все это? А? – Унявшись, он сел и относительно спокойно добавил: – Нет.
После этого он услышал, как в школу ворвались полицейские и подобрались к библиотеке. Как выяснилось позже, из школы Корка в тот день поступило более десятка звонков с телефонов, находившихся в приемной, кабинете директора и некоторых других кабинетах. Первым, кто позвонил из библиотеки, был Сид Арго.
Приказав всем оставаться на местах, Реднер подкрался к двери и прислушался. Он молча стоял с минуту, потом повернулся, оглядел сидевших за столом и без объяснений прицелился в голову Синтии. Сид заметил это и, рванув, закрыл ее собой. Выстрел пришелся ему в грудь. Полиция тут же услышала шум и ворвалась в библиотеку. Реднер выстрелил себе в висок, от чего умер мгновенно. Сид еще дышал. Его повезли в больницу. Всех остальных осмотрел доктор.
Я узнала о случившемся, когда мы с Патриком подъехали к Корку.
Большинство горожан собрались у школы, включая напуганных до смерти родителей. Десяток полицейских машин окружили здание. Из других городов прибыло множество репортеров, вероятно, не знавших до этого о существовании Корка.
Стрельба в старшей школе Корка стала одной из самых кровавых в истории штата Пенсильвания. Реднер убил девять человек, включая себя, и серьезно ранил с десяток. Полиция считала, что главными целями Брэндона были игроки «Соколов». Девять из восемнадцати жертв входили в состав баскетбольной команды, двое из них – Джек Джонсон и Сэм Паркер – умерли из-за ранений, несовместимых с жизнью, все остальные оставались продолжительное время в больнице.
После случившегося отец Брэндона ушел в отставку и был исключен из городского совета.
Чтобы разобраться в этом деле – опросить всех свидетелей и выяснить, знал ли кто-то о том, что планировал Реднер и планировал ли вообще, – ушли месяцы. Подключили всю полицию Корка. Приезжали и специалисты из других городов – проделать такую колоссальную работу в одиночку Корку оказалось не под силу.
Выпускного не устраивали. Провели лишь скромную церемонию выдачи дипломов на стадионе. Никто из учеников не захотел даже заходить в здание. Их трудно было винить.
Мы с Патриком отправились в больницу, как только я узнала о том, что Сида увезли туда. Джейн пришлось рассказать отцу о том, что я не пошла в школу в тот день. Он не стал меня отчитывать и ничего не спросил о маме. Я мысленно поблагодарила его за это.
Просидев весь день у двери реанимации, вечером я спустилась в церковь при больнице. Она оказалась непозволительно большой, с высокими потолками и огромным распятием, совсем как в обычной церкви. Однако что-то неуловимое в ней было другим, будто кто-то могущественный действительно присутствовал там.
Я осмотрелась по сторонам, как только очутилась у алтаря, прятала глаза, пытаясь исчезнуть, словно собиралась сделать что-то преступное. Но я ведь хотела совершить хороший поступок. По крайней мере, все говорят, что хороший.
Было страшно и душно. Я подошла ближе к алтарю, глядя снизу вверх на распятие из темного дерева. Казалось, оно вот-вот раздавит меня. И для этого ему даже не пришлось бы падать.
Я встала на колени и хотела прижать ладони друг к другу, как это обычно делают для молитвы, но пальцы переплелись, образуя замок. Я стояла так целую вечность, уперев взгляд в пол, боясь говорить с ним, чувствуя себя безумно глупой и невероятно напуганной. Вокруг царила гробовая тишина.
Осмелев, я подняла взгляд на распятие и больше не отводила. Словно богу могло стать стыдно, не выполни он мою просьбу.
– Я никогда и ни о чем тебя не просила. Я даже не верила, что ты существуешь. – Я замолкла, на минуту стало трудно говорить. – Я понимаю, что не имею права просить, но мне больше не к кому обратиться. Я не знаю никаких молитв, поэтому я просто начну. – Я еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Помоги ему. Прошу… Вероятно, тебя это не впечатлит, но, если он выживет, я сделаю что угодно. Буду служить тебе до конца жизни. У тебя уже есть моя мать, буду и я. Я посвящу тебе жизнь, я клянусь, только оставь его здесь. Со мной. Он верит в тебя. Не подведи его. Тебе ведь это под силу. Я знаю, что под силу. Ты можешь все, если захочешь.
Мне захотелось так много сказать, упасть еще ниже и валяться в ногах, пока бог бы мне не ответил. Молить, плакать и унижаться. Никакое унижение не могло сравниться с осознанием скорой смерти Сида. Я простояла так почти до самого утра. Плакала и просила что-то невразумительное, хотя смысл был один.
Сид Арго умер через два часа, так и не увидев рассвета.
Ему было всего семнадцать лет.
Я до сих пор помню, как узнала о его смерти, помню, что мне никто не говорил об этом. Выйдя из церкви при больнице, я поднялась на второй этаж, где находилась реанимация, и, пройдя чуть вперед, услышала пронзительный зов. Зов миссис Арго. Я не видела ее, но знала, что это была она. Она кричала только одно-единственное слово – Сид. Протяжно, громко, с болезненным надрывом, какого я еще никогда не слышала. Я остановилась как вкопанная. Я знала, что произошло, но в это не хотелось верить. Пару секунд я стояла не шевелясь. А потом меня словно ударило чем-то тяжелым. Перед глазами резко все поплыло. Впервые в жизни я поняла, что значит выражение «коленки подкашиваются». Эта новость прибила меня к земле. Я упала на колени посередине больничного коридора. Слезы хлынули из глаз. Из груди вырывались страшные звуки, не похожие ни на крики, ни на вой, скорее на свистящие хрипы. Не помню, был ли кто-то рядом – я никого не видела. Тот звук, что исходил из моей души, из моего сердца, со временем стал похож на предсмертный зов о помощи полумертвого животного. В груди все сжалось так, что сердце чуть не остановилось. Это была такая адская боль, что, казалось, меня разорвет на кусочки. Вероятно, мою душу и разорвало, я чувствовала это с каждым вдохом. Любое движение приносило боль.
Клянусь, я умерла вместе с ним. Я умерла.
59
Я никогда по-настоящему не теряла никого, кого бы так хорошо знала и кого бы любила. Да, моя мать ушла, и я мысленно похоронила
