ее в сердце. Но умом я всегда четко осознаю, что она жива. Что она дышит, ходит и говорит, пусть и не рядом со мной. Поэтому я не знаю, как описать все то, что я пережила после твоей смерти.
Устав, совет, религиозное собрание, обряд очищения, Гарвард, воспоминания о маме – все это стало таким неважным.
Все это время я только и могла, что лежать в кровати и плакать до жуткой мигрени, потом проваливаться в сон, а просыпаясь, снова плакать. Я почти не вставала, нехотя ела с ложечки, словно ребенок, и совсем не говорила. Я не могла отвлечься от мысли о твоей смерти ни на секунду. Я не представляла ни дня, когда будет по-другому. Я кричала в подушку, чтобы не слышала Молли. Но это не помогало. Потому что это была не та боль, когда спасают слезы, крики или даже вытье. Это была боль, которая парализует, вводит в забвенье от невозможности осознания реальности происходящего.
Лучше бы я умерла, чем чувствовала такую боль.
60
– Фло, Фло… Ты спишь? – голосок Молли вывел меня из забытья. Я не знала дня недели и времени. Утро? Ночь? С тех пор как я вернулась из больницы, жалюзи оставались закрытыми.
– Нет, Пупс, – прохрипела я.
Я могла не разговаривать с отцом и Джейн. Они понимали – они были взрослыми. Но Молли не поняла бы. Я никогда ее не игнорировала.
– Мама сказала, чтобы я не заходила к тебе, но мне страшно.
За окном раздался жуткий раскат грома, из-за чего Молли в страхе залезла ко мне под одеяло. Она устроилась прямо под моим боком, как кошка. Она была в розовой пижаме с утятами. От нее пахло детским шампунем и зубной пастой. Только так я поняла, что наступила ночь. За Пупсом прибежал Август и устроился у моих ног. Я ненавидела, когда он так делал. Ненавидела, когда он заползал в мою комнату. Ненавидела видеть его. Но в тот момент у меня не нашлось сил его прогнать.
– Мы ходили домой к Сиду. Пит сказал, что Сид больше никогда не придет к нам. Почему? Мы больше не нравимся ему?
– Нет, что ты. – На глаза навернулись слезы, но я постаралась унять дрожь в голосе. – Конечно же, нравимся. Особенно ты. Как ты можешь не нравиться?
– Но тогда почему?..
– Я объясню тебе позже. Объясню тебе все. Но не сейчас.
Как я могла объяснить ей?
Она покрутилась еще немного, но потом улеглась. И, несмотря на грозу, спокойно заснула в моих объятиях. А я всю ночь тихо плакала, подавляя всхлипы, чтобы не разбудить ее. И опять вспомнила, что это граничит практически с физической болью.
61
Похороны Сида Арго и других жертв Реднера, включая Патрицию Грант, Джека Джонсона, Сэма Паркера, Клэя Форса, а также Эмили Флетчер, ее младшего брата Джонни и матери Клэр, провели в один день. Скорбел весь город. К школе и дому семьи Флетчер приносили свечи, цветы, игрушки, устраивая мини-алтари. Эта трагедия задела всех. Каждого горожанина. Ведь Реднер убил не только чужих родственников, но и друзей, приятелей, коллег.
Все гробы не поместились в церкви Святого Евстафия, поэтому их сразу повезли на кладбище. Однако прощание в церкви проходило долго и мучительно. Патрик начинал молитву пятнадцать раз. Матери погибших рыдали так, что одна из них упала в обморок.
До кладбища добрались не все. Смотреть на убивающихся родителей гораздо сложнее, чем может показаться, даже если никто из пострадавших не приходится родственником или другом.
Не выдерживали не только взрослые, но и дети. Для них это было особенно трудно. Питер Арго, не дожидаясь окончания речи Патрика, вылетел из церкви в слезах. Его никто не остановил. Кто мог винить его за ощущение боли от потери брата?
Я вышла за ним. Мы с Робертом и Джейн сидели почти на последней скамье. У меня не хватило бы сил смотреть на портреты погибших, стоявших в ряд возле Патрика. Твой портрет тоже там был. Ты выделялся среди всех рыжими волосами.
Я не сразу нашла Пита. Он убежал к скамье под кленом. Подойдя, я тихо села рядом. Я взяла только один носовой платок. Розовый с принцессами. Точнее, мне дала его Молли перед выходом. Она не до конца понимала, что случилось, но знала, что что-то плохое. Я отдала платок Питу, сказав, что он может оставить его себе. Он взял его и крепко высморкался. Еще с минуту мы сидели молча.
– Вот. Держи. – Я неловко достала из кармана белоснежный бумажный прямоугольник с аккуратно выведенными цифрами и передала ему. – Это моя визитка. Я вообще никому их не даю. Да и что уж там, она существует в одном экземпляре. Я сделала ее специально для тебя.
Он взял ее и попытался усмотреть цифры глазами, полными слез.
– Ну… как визитка… Просто жалкая бумажка с моим номером. Но знай, что бы ни случилось, неважно что – выскочит у тебя на лбу прыщ или ты влюбишься и тебе захочется кому-то рассказать, – у тебя есть я. Если нужна помощь, ты можешь звонить в любое время. Я не шучу. Я не пытаюсь успокоить тебя… или себя. Я не пытаюсь откупиться. Ты правда очень важен для меня.
Он хлюпал носом, продолжая смотреть на номер. Даже, кажется, действительно хотел его рассмотреть, но в том состоянии это у него вряд ли получилось бы.
– Я знаю, как важен он был для тебя…
Он поднял на меня серо-голубые глазища. Огромные и честные. Прямо как твои. Голос сорвался от осознания того, как же вы все-таки похожи. Раньше я этого не замечала.
– Я не могу заменить его. Никогда не смогу. Но это и не нужно, он ведь никуда не ушел, просто… изменил место жительства.
– Скажешь, что он на небе?
– Да, я в это верю.
– Я смотрел National Geographic, никуда он не попадет. Он умер.
– Его тело – да, но душа вечна.
Он не верил. Не верил в то, чего не видел, как и я в свое время. Но после твоей смерти я поняла, что порой это нужно – помогает не сойти с ума.
– Я не верила в бога восемнадцать лет. Но Сид научил меня верить в то, чего не видишь… Вот ты любишь своих родителей?
Он кивнул, всхлипывая.
– Но ты не видишь любви. Не можешь ее потрогать, взять в руки, запереть в сундук и смотреть на нее, когда захочется. Нельзя любить слишком сильно или недостаточно. Ты либо любишь, либо нет. Остальное – детали личного восприятия. Так и
