бы я ни сопротивлялась, в итоге я тебе поверила. Я верила, что ты не уйдешь, ты клялся мне в этом, глядя в глаза. А теперь я оплакиваю тебя на твоей же могиле. Если это наше светлое будущее, которое ты мне обещал, то я не впечатлена. Я разбита, Сид. Ты разбил меня. Сам того не желая, ты сломал меня. И я не имею понятия, как собрать себя обратно.
Ты молчал. Конечно же, молчал. Это ведь был не ты, а всего лишь фотография с твоим изображением. Глубоко вздохнув, чтобы сдержать слезы, я вышла из комнаты. Попрощавшись с мистером и миссис Арго, сидевшими молча на кухне за пустым столом, я ушла из твоего дома в надежде на то, что я в него еще вернусь, даже учитывая то, какую боль мне это приносило.
63
Вернувшись домой, я прочитала твой дневник полностью. Это был первый раз, когда я читала его, но не последний. Уже тогда я знала, что должна его дописать. Это я и сделала. Мне пришлось восполнить пробелы, начиная с августа. Прошел почти год – многие детали могли быть упущены, а некоторые додуманы, но в целом все происходило именно так. И даже когда я меняла историю, заканчивая ее так, как мне хотелось, я знала, что это не поможет Сиду Арго подняться из могилы.
Я часто ходила на кладбище, говорила с тобой:
– О боже, Сид, как странно все вышло. Ты всегда знал, что я идиотка. Я была такой глупой, отталкивая тебя. Да и сейчас я не лучше. Я говорила Питу, что нужно верить в себя, и я искренне пытаюсь. Но как? Если у меня ничего нет: ни тебя, ни мамы, ни Гарварда. Как же бесцельно прошли все эти годы! Я не знаю, что теперь делать. У меня нет плана Б. Я была настолько самонадеянна, что теперь, вспоминая об этом, становится трудно дышать. А теперь, когда нет и тебя, у меня опускаются руки. Я не знаю, как работает вся эта небесная канцелярия, но знаю, что ты слышишь. Я не хочу тебя вернуть, потому что знаю, что там тебе будет в тысячу раз лучше. Без меня. Опять я о себе. Как можно быть такой эгоисткой? Плакать на твоей могиле и при этом говорить постоянно о себе. Вероятно, так и прошел этот год: в мыслях и разговорах обо мне. Мне жаль. Я совсем этого не стою. Я позабочусь о Пите. Я постараюсь уберечь его, тебя ведь не уберегла.
Ты никогда не отвечал.
Лето
Июнь
64. Флоренс Вёрстайл
Двадцать второе июня – день рождения Сидни Лэндри Арго. Ему исполнилось бы восемнадцать лет. И хоть его уже не было с нами, Пит, я и миссис Арго решили отметить это событие. Тихо. В кругу нашего небольшого сообщества. Миссис Арго приготовила праздничный торт. В нем было восемнадцать свечей и никаких цитрусовых – у Сида на них аллергия. Свечи задул Пит. Я загадала одно-единственное желание: пускай Сиду будет хорошо, где бы он ни был.
Мы старались не молчать за столом, чтобы не превращать день рождения в поминки. Когда Пит ушел наверх, мы остались с миссис Арго вдвоем. Она немного похудела, и даже ее рыжие волосы стали менее яркими, но она осталась все такой же теплой и держалась очень стойко, за что я зауважала ее еще сильнее.
– Налить тебе чай? – спросила вдруг она, хотя моя чашка опустела лишь наполовину.
– Да, пожалуйста.
Она взяла чайник и налила чай до самых краев, так что он чуть пролился. После поставила чайник на прежнее место и снова села рядом.
– Знаете, когда я пришла к вам впервые, мы с Сидом говорили о вас, – призналась я, улыбнувшись. – Точнее, я сказала ему, что вы мне нравитесь. Я сказала ему так, а на самом деле подумала: вот бы и у меня была такая мама. Вот бы вы были моей мамой, такой, которая ждет со школы, готовит вкусные пироги, интересуется, как прошел день и что я буду делать вечером… Простите, я на самом деле не имею понятия, зачем все это говорю…
Она ничего не отвечала, только смотрела. Но не безразлично, не холодно и не жалостливо, как другие, – она смотрела с теплотой и мудростью. С тех пор как умер Сид, я ни у кого не видела такого взгляда.
– Я просто… после его смерти мой мир развалился на части, а мне даже не с кем поделиться этим. И мне почему-то показалось, что вы поймете. Простите. – Я стыдилась того, что заговорила о своих чувствах. Ей и так было нелегко.
Она довольно долго молча ла, а потом накрыла мою руку своей. Она оказалась не слишком мягкой, но по-матерински теплой.
– Ох, Сид, мой любимый мальчик. Как же я его любила! И всегда боялась за него. Жутко боялась. Когда у него обнаружили порок сердца, а позже еще и выяснилось, что это нельзя вылечить, я чуть с ума не сошла. В глубине души я понимала, что он может умереть в любую секунду. Ему запретили все, что могли делать здоровые дети. Но даже когда он был маленьким, он не жаловался. У него в те времена часто бывали сильные боли. Но он не плакал, лишь приходил и говорил: «Мама, мне нужно в больницу», – и все, больше ничего. Он был таким смышленым. Правда, непоседливым. – Она усмехнулась, но в глазах все равно стояли слезы. – Когда он подрос, то приступы перестали быть такими частыми. Но я все равно боялась за его сердце. А оказалось, что зря, ведь умер он совсем не от этого. – Она затихла, больше не в силах говорить.
Я накрыла ее руку своей свободной и, как обычно, ледяной, но она не вздрогнула.
– Я думаю, он был хорошим, поэтому его и забрали. Всегда забирают лучших.
– Я бы предпочла оставить своего хорошего сына себе.
– Знаю, вам сейчас ничто не поможет. Вы смотрите на меня и думаете: «Какого черта, почему он, почему не кто-нибудь другой? Почему не она, в конце концов?» А я скажу, что у него всегда была слишком светлая голова и слишком большое сердце для этого места. И я искренне верю, что сейчас он в лучшем мире. Я верю. – Последняя фраза прозвучала совершенно отстраненно, будто была произнесена вовсе не мной, будто была произнесена не для нее, а для меня.
– Я часто плачу по нему, – призналась она, – но делаю это наедине. Муж… он тоже переживает, но он
