совершенно безэмоционален. И конечно, я не хочу, чтобы Пит увидел, поэтому я делаю это, когда никого нет дома или в ванной. На какое-то время становится легче, но лишь на какое-то. И иногда понимаю, что уже не хочется плакать, что я устала от этого, но слезы все равно продолжают литься…
Она замолчала, а я не стала отвечать. Казалось, все то, что мы могли высказать словами, было высказано, а остальное мы и так чувствовали. Мы сидели в тишине. Никто так и не притронулся ни к чаю, ни к остаткам торта.
Когда я засобиралась уходить, она сказала, что я так ничего и не выпила. Я ответила, что это неважно. Она предложила сделать новый чай – этот совсем остыл. Я поблагодарила ее и согласилась. Просто потому, что мне не хотелось возвращаться домой. Она, похоже, обрадовалась, что я останусь. В ее доме наедине с собственными мыслями ей было так же больно и одиноко, как и мне в моем. Чай мы пили молча.
Флорен Сид
Запах сладкой ваты. Именно его я почувствовала, как только оказалась там. Солнце светило как никогда ярко, но не палило. Дул легкий ветерок, приятно гладя кожу. Царила тишина. Передо мной по-королевски раскинулся огромный шатер с одним высоким куполом посередине и четырьмя другими чуть пониже по бокам. Шатер был белым, лишь внизу и на куполах виднелись темно-красные полосы и ромбы. Вокруг шапито и намного миль дальше я не видела ни одной живой души, только шатры поменьше, но безлюдность места не страшила.
Я прошла к входу в главный шатер, помедлив, ведь внутри меня ждала чернота. Но из нее вдруг вышел ты. В черном фраке, на пиджаке поблескивали шелковые лацканы. Белоснежная рубашка, бабочка, жилет и перчатки в тон слепили глаза. Ты никогда не выглядел так прежде, но даже это казалось неважным, потому что ты был рядом. К тому же этот образ тебе очень шел.
– Сид… – выдохнула я, на глаза тут же навернулись слезы.
Ты улыбнулся, протянув мне руку:
– Идем, я покажу тебе здесь все.
Я взяла тебя за руку, и вместе мы прошли в темноту. Внутри было безлюдно. Здесь находились места для зрителей и круглый манеж для выступающих. Приглушенные немногочисленные софиты освещали лишь манеж.
– Здесь красиво.
– Это и есть цирк. Мой цирк. Мой рай. Я назвал его ФлоренСид.
– ФлоренСид, – повторила я, смакуя это чудное слово, сложенное из наших имен.
Мы прошли немного дальше, в середину манежа.
– Твой цирк, говоришь?
– Да, но я не просто хозяйничаю, а еще и показываю фокусы. – Ты завел руку за мое ухо, достав из воздуха монету в один доллар с чеканкой парящего орла, и вложил ее в мою правую ладонь. Я рассмотрела монету, а после сжала с такой силой, что ногти больно впились в кожу.
– А я думала, ты боишься сцены.
Ты усмехнулся.
– Это же моя детская мечта. Здесь нет страхов.
– А что есть?
– Все остальное: акробаты, гимнасты, жонглеры, клоуны, музыканты, костюмеры, гримеры…
– Дрессировщики?
– Нет, – ты покачал головой, – мы не работаем с животными. Это ведь люди могут выбирать, а для животных это было бы мучением. Я не хочу их мучить. Я никого ни к чему не принуждаю. Все, кто работает здесь, делают это по своей воле и желанию. Правда, у нас есть попугай. Ара – один из немногих видов, умеющих говорить. Но мы не держим его в клетке. Он пару раз улетал, но все равно возвращался.
И тут откуда ни возьмись прилетел огромный красно-сине-зеленый попугай. Он сел к тебе на плечо и внимательно изучил меня глазками-пуговками.
– Привет, – каркнул он.
– Здравствуй, – ответила я, улыбнувшись. – Как тебя зовут?
– Жак. Птичку зовут Жак, – деловито представился он. – А тебя… тебя как зовут?
– Флоренс.
– Жаку приятно познакомиться с Флоренс.
– Мне тоже приятно с тобой познакомиться, Жак.
Еще с минуту он сидел у тебя на плече, а после взмыл к потолку и кружил там, пока мы разговаривали. Только подняв голову, провожая Жака взглядом, я осознала, насколько гигантским был шатер. Купола возвышались высоко над головой, так высоко, что разглядеть потолок не представлялось возможным. Верх окутала чернота, однако что-то, подвешенное к каркасу, поблескивало то тут, то там, словно звезды.
– Здесь так… спокойно, – призналась я, переводя взгляд на тебя.
– Это пока. Во время представлений здесь куча народу. У нас каждый день аншлаг. Некоторые так хотят увидеть представление, что даже готовы стоять в проходе.
– А когда начинаются ваши представления?
– Каждую ночь. В двенадцать часов.
– Поздновато, – я посмотрела на наручные часы, хотя вообще-то у меня никогда их не было, – но я успею. Остался целый час. – Меня не смутило, что пару минут назад светило солнце. – Мне так хотелось бы остаться и увидеть…
Ты покачал головой:
– Нет.
– Сид, позволь мне остаться здесь. С тобой, – прошептала я.
Ты взял мое лицо в свои руки.
– Нет, это представление не для тебя. Пока не для тебя. Ты должна уйти.
– Не прогоняй меня. Пожалуйста, позволь мне остаться. В том мире так плохо, так одиноко без тебя.
– Я знаю, знаю, – ответил ты, легко поцеловав в уголок губ. – Но твое время не пришло. Оно придет еще очень нескоро.
– Сид, я знаю, что это сон. В том мире, куда я должна вернуться, я сплю. И если я уйду, никто не заметит. Я уйду тихо, мне даже не будет больно. Позволь мне остаться, чтобы мы наконец были вместе. Ты ведь этого хочешь.
– Хочу, но не так.
Клянусь, я не хотела, но слезы сами покатились по щекам.
– Я спас Синтию, думаешь, не спасу тебя? Несмотря ни на что, она мой друг, а ты… ты намного больше… И ты вернешься, получишь диплом, неважно какой: гарвардский, бостонский, йельский или какой-либо другой, и станешь адвокатом. Самым лучшим адвокатом в Америке, если не в мире. И будешь помогать людям, тем, у кого нет таланта к четкому построению сложных предложений.
Я усмехнулась сквозь слезы.
– Сейчас, пока ты молода, ты думаешь, что у тебя много времени. Но это не так. Даже если ты проживешь еще век, времени ничтожно мало. Оно пролетит так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. А пока оно есть, потрать его с пользой.
– Но…
Ты приложил палец к моим губам, не дав сказать.
– Ты проснешься. В отличие от твоей жизни мои представления будут идти вечность. Каждую ночь. Ты всегда успеешь попасть сюда. Ко мне. Я буду ждать тебя. Я обещаю, что оставлю одно свободное место в первом ряду специально
