она поёт йодлем во сне.
Он вырывает подушку из моих рук и подходит ближе.
— Дафна, — говорит он, — не окажешь ли ты мне честь, переночевав в моей постели?
Каждое моё нервное окончание покалывает. Я знаю, что он не имел в виду то, как это прозвучало.
Поэтому я отвечаю, очень естественно:
— Старфайр сказала, что я могу называть её мамой.
Майлз давится от смеха.
— Тебе станет лучше или хуже от того, что она сказала то же самое мне?
— Это вызывает у меня желание купить ей словарь, — говорю я.
Он подавляет хрюкающий смешок.
Когда этот звук утихает, всё, что остаётся — это притяжение между нами, связывающее нас воедино.
Сквозь стены доносится отрывистый кашель отца, слабый запах травки просачивается сквозь дверь, и чары развеиваются.
Какой-то невидимый туман рассеивается вокруг нас. Реальность возвращается.
— Приятных снов, — говорю я ему.
Майлз протягивает руку, приглашая меня в свою комнату.
— И тебе тоже.
И я сплю крепко.
Мне снятся сны о фейерверках, о прохладных руках, о царапающей щетине на подбородке, о вкусе имбиря и запахе древесного дыма.
* * *
В пятницу после работы я встречаюсь с папой и Старфайр на пивоварне, о которой им рассказывал Майлз.
Поскольку Эшли восстанавливается после поездки в Седону, Джулия сегодня днём улетела обратно в Чикаго, а её брат уже заступил на смену в «Черри Хилл», мы остались только втроём. Я благодарна Майлзу за то, что он порекомендовал мне место с гигантской дженгой и площадкой для игры в бочче во внутреннем дворике, чтобы нам было чем заняться, кроме как смотреть друг другу в глаза.
Они рассказывают мне о том, как провели день, исследуя дюны, для чего Старфайр надела полупрозрачное макси-платье с эффектным рисунком, в котором она выглядит как одна из «Настоящих Домохозяек», отправившихся на отдых в пустыню.
Она показывает мне примерно двести фотографий песка, прежде чем папа мягко переводит разговор на тему моего дня.
— Всё было довольно стандартно, — говорю я. — Сегодня утром мы проводили Обмен Пазлами. Одна посетительница пришла с пазлом, который она сделала на заказ из своих будуарных снимков тридцатилетней давности, а другой попытался уйти с тремя пазлами из «Звёздных войн», спрятанными в его плаще.
— Похоже, у тебя довольно разнообразный состав посетителей, — говорит папа, бросая свой последний мяч для игры в бочче по песчаной дорожке.
— Библиотека — это, пожалуй, лучшее место для общения с человечеством, — говорю я ему. — Ты встречаешься с самыми разными интересными людьми.
— А я-то думал, что ты там ради бесплатных книг, — поддразнивает папа.
Я удивлена, насколько нормальным это ощущается. Как приятно представлять, что этот вариант моего отца — тот, кто задаёт вопросы о моей работе, который не только приходит на мой день рождения, но и додумывается попросить официанта принести торт с бенгальским огнем — останется рядом.
И да, внимание незнакомых людей, которым платят за то, что они вынуждены петь для меня — это далеко не тот подарок, который я когда-либо хотела бы получить, но мне кажется, что именно так делают нормальные отцы. Круглогодичные отцы, которые отмеряют рост своих детей на дверном косяке, учат их кататься на велосипедах и отвозят их на первый визит в отделение неотложной помощи.
Он по-прежнему тот отец, которого я всегда знала: тот, кому удалось сегодня в дюнах просто «наткнуться» на человека, владеющего целым отелем на острове Макино, и до такой степени сблизиться с ним из-за общей любви к рок-группе Grateful Dead, что владелец отеля дал отцу свой номер телефона и пообещал предоставить ему и Старфайр бесплатный номер в отеле в любое время, когда они пожелают.
Но он также спрашивает:
— Чем ты больше всего любишь заниматься в библиотеке?
И он с интересом слушает, как я рассказываю ему о «Читательском Марафоне», о спонсорской поддержке, которую я получила, о том, как Харви был рад денежным пожертвованиям, которые Майлз помог мне собрать.
— Твоя страсть! — говорит Старфайр, прижимая руку к сердцу. — Совсем как у твоего отца!
И он сжимает её руку, говоря:
— Нет, она намного лучше своего отца. Она всегда была целеустремлённой.
Я не совсем понимаю, почему его гордость за меня имеет значение. Но это так. Это важно.
После ужина он предлагает нам навестить Майлза в «Черри Хилл», поэтому мы оставляем машину у пивоварни, чтобы забрать её позже, и едем на такси до полуострова.
На винодельне оживлённо.
Майлз машет нам из-за стойки, но он слишком занят, чтобы подойти поговорить. Он что-то шепчет Кате, которая подзывает нас в самый конец бара, пододвигая открытую бутылку и три бокала.
— За счёт заведения, — перекрикивает она шум.
Мы берём бутылку и бокалы и идём к круглым столикам на лужайке, небо по краям окрашивается в барвинковый цвет, а солнце задерживается ещё на несколько мгновений.
Я осматриваю лужайку.
— Свободных столиков нет.
— Стулья всё равно вредны для тебя, — отвечает Старфайр — любопытное, но уверенное заявление. Она снимает свои сверкающие сандалии и опускается на землю. Мы с папой следуем её примеру. Садимся, но не снимаем обувь, и трава такая опьяняюще прохладная, что я не виню её за то, что она хочет почувствовать её между пальцами ног.
Папа наливает вино, затем раздаёт нам бокалы, и мы наблюдаем, как краски на небе тают.
— Я мог бы представить нас здесь, Стар, — говорит папа, и она вздыхает.
— Я тоже. Мы должны спросить Карен, что она думает.
— Карен? — спрашиваю я.
— Наш экстрасенс, — говорит Старфайр.
— Та, что рассказала вам о «Титанике»? — уточняю я.
Она кивает.
— Вот почему мы были так удивлены, узнав о вас с Майлзом. Карен сказала нам, что вы с Майлзом далеко пойдёте. Она никогда раньше не ошибалась.
Не знаю, каким образом Старфайр подтвердила, что её прошлая жизнь действительно была фильмом, удостоенным премии «Оскар», но я не придаю этому значения.
Даже когда лужайка освобождается, столики пустеют, а небо темнеет, мы полулежим на траве, наблюдая, как загораются гирлянды, слушая, как время от времени мимо пролетают летучие мыши.
Когда Майлз заканчивает, он приносит нам полбутылки красного, оставшегося с его смены, и наливает каждому по маленькой порции.
Папа предлагает тост:
— За наших гостеприимных хозяев.
Старфайр добавляет:
— За мою прекрасную новую семью.
Я чувствую укол совести.
Чувство вины? Как будто я предам маму, если позволю папе вернуться в мою жизнь?
Или, может быть, просто страх. Что я делаю то, чего поклялась никогда не делать: оставляю в своём сердце место для того, кому опыт научил меня не доверять.
«Люди меняются», —
