домой, Майлз в своей комнате разговаривает по телефону, его голос повышается от раздражения, чуть ли не надламывается.
— Мне всё равно, — говорит он. — Тебе не следовало этого делать.
Его голос понижается до неразборчивого бормотания, затем замолкает. Я осознаю, что всё это время стояла в коридоре и подслушивала, только когда дверь его спальни распахивается и меня застукали с поличным.
Он резко останавливается.
У меня щемит в груди при виде него, такого неряшливого, неопрятного, такого знакомого. Я хочу спрятаться от него и хочу, чтобы он обнял меня. Я хочу извиниться за то, что сделала раньше, и хочу никогда больше не говорить об этом.
— Привет, — выдавливаю я.
— Привет, — говорит Майлз.
Проходит одно напряжённое мгновение.
— Я всё ещё не хочу разговаривать, — говорю я.
Он кивает.
— Я даже думать не хочу, — продолжаю я. О чём тут думать? Мой папа такой, каким он всегда был, и я тоже такая, какой всегда была.
Хоть на одну ночь я хотела бы притвориться. Я бы хотела быть кем-то другим. Не чопорной, не травмированной, не той, кого бросают.
Не той, кто ждёт или изучает папину записку, как старую карту сокровищ, как будто если я смогу разобрать выцветшие каракули, всё обретёт смысл.
Я с трудом сглатываю.
— Ты отведёшь меня куда-нибудь?
Майлз удивлённо приподнимает бровь.
— Куда бы ты хотела пойти?
Я с трудом сглатываю.
— Просто... туда, где я никогда не была.
Куда-нибудь, где ничего не будет напоминать мне о Питере, или о моём отце, или о других временах, когда меня было недостаточно.
Я говорю:
— Если ты занят...
Майлз перебивает меня:
— Я принесу ключи.
Первые несколько минут в своем грузовике он слишком буквально воспринимает мою просьбу не говорить.
Я не выдерживаю первой, и мой голос срывается.
— Прости, что была груба. С твоей стороны было очень мило изменить планы, чтобы я почувствовала себя лучше.
На светофоре Майлз оборачивается. Он делает вдох, затем закрывает рот, как будто только что решил ничего не говорить.
— Что? — спрашиваю я.
— Ничего, — лжёт он.
— Давай же, — уговариваю я его. — Скажи мне.
— Просто... — он качает головой. — Ты всегда думаешь, что я такой бескорыстный. Как будто тебе не приходило в голову, что я могу захотеть провести с тобой время. Поэтому, когда ты отказываешь мне, я должен гадать, то ли ты просто не чувствуешь того же, то ли ты думаешь, что оказываешь мне какую-то услугу. И мне никогда не удаётся понять.
Моё сердце словно обожжено. В горле ком. Я не уверена, что и сказать.
Позади нас кто-то сигналит, и Майлз снова переводит взгляд на дорогу. Загорается зелёный свет. Он проезжает через перекрёсток.
* * *
Мы съезжаем на обочину, поворот дороги скрывает нас из виду, а слева и справа нас окружает лес.
— Где мы?
Он открывает свою дверцу.
— В кое-каком новом месте.
Я вылезаю из машины и пытаюсь открыть приложение с картой на телефоне. У меня нет сети.
— Сюда, — Майлз ведёт меня в лес, по песчаной, присыпанной сосновыми иголками земле. Это долгая прогулка, не меньше получаса, прежде чем деревья расступаются и перед нами появляется сине-зелёная вода, простирающаяся дальше, чем я могу видеть — тонкая полоса тёмно-синего цвета там, где небо сливается с водой у горизонта.
Солнце висит низко и ослепительно ярко. Я поворачиваю голову навстречу ветру, чтобы посмотреть на берег. Вдалеке в воду вдаётся бледный выступ скалы, закрывающий бухту от посторонних глаз. Чахлые деревца вырастают из камня под странными, причудливыми углами, и все они белые, как песок.
— Вау, — выдыхаю я.
Майлз мычит в знак согласия.
Я поворачиваюсь в другую сторону, мой взгляд следует за пляжем, пока лес не заканчивается и всё остальное справа от нас тоже не скрывается из виду.
Никого. Только мы и пара выбеленных временем полых кусков древесины, разбросанных по берегу.
— Это, — говорит Майлз, — мой любимый пляж.
Я дотрагиваюсь до ключицы, к горлу подкатывает комок. Ветер треплет его волосы, его борода снова густая, а свет, отражающийся в его тёмных глазах, заставляет их искриться.
Моё сердце трепыхается так, словно пытается подняться над волной. Как будто я могу утонуть, глядя на него.
Я отвожу взгляд и направляюсь к сверкающей воде.
Я расстегиваю пуговицы на своей кофточке, снимаю туфли и брюки, оставляя за собой след на влажном песке.
Я вхожу в воду, приготовившись к холоду, но после того, как утренний шторм прекратился, день выдался жарким, и вода в озере стала приятно тёплой. Прилив бьёт мне по голеням. Я хочу погрузиться в воду полностью, но здесь песчаная отмель, поэтому я перехожу на бег трусцой, а вода замедляет моё продвижение, и бедра горят.
Майлз стоит у кромки воды, прикрывая глаза от света.
— Ты идёшь? — кричу я ему, перекрывая шум воды.
Я вижу, что он смеётся, но не слышу его, и у меня такое чувство, будто меня ограбили, лишив этого звука.
Он снимает рубашку и брюки и подходит ко мне лёгкими, ленивыми шагами.
Он набирает скорость, когда добирается до меня. Вода доходит мне до бёдер и живота, когда Майлз обхватывает меня за талию и отрывает от дна. Я визжу и хохочу от неожиданности, и он тащит меня глубже, пока я обхватываю его руками.
— Не роняй меня, — говорю я, и мой голос тонет в грохоте воды.
Он полноценно берёт меня на руки и несёт, вместо того чтобы просто тащить за собой.
— Никогда, — говорит он.
При каждом шаге вода обдаёт нас брызгами, и вот мы уже на такой глубине, что она захлёстывает меня, перетекает через руки Майлза и скользит по моему животу. Он останавливается и покачивает меня взад-вперёд, мои пальцы ног скользят по тёплой поверхности воды.
Я закрываю глаза, и все ощущения умножаются: солнечные лучи, падающие на моё лицо, руки Майлза, обхватывающие мою спину и колени, то, как при каждом вдохе его живот прижимается к моему боку, ленивые крики чаек вдалеке, шершавость песка на моих ступнях, и полная безопасность.
Как будто находишься в материнской утробе. Как будто лежишь летним днём на стёганом одеяле во дворе нашего старого дома, в котором мы жили с папой, и ногам щекотно от того, что по моей икре забирается мокрица. Как будто сидишь между библиотечными стеллажами, где никого нет рядом и есть хороший выбор.
Я открываю глаза, и теперь его вид — эти взъерошенные волосы, его загорелое веснушчатое лицо и щетинистый подбородок, эти шоколадно-карие глаза — пронизывает меня насквозь, словно тысяча пробуждений от тысячи маленьких
