медленно входит в меня, и я вскрикиваю. Вся моя спина покрывается мурашками, когда его руки скользят по мне, опускаются на бёдра, лихорадочно направляя меня обратно к нему. Одной рукой он обнимает меня за талию, устраиваясь между моих бёдер, когда мы двигаемся вместе.
Край столешницы впивается мне в талию. Кончики его пальцев впиваются в моё бедро.
— Ещё, — говорю я. Такого понятия, как «достаточно», попросту не существует.
Майлз отстраняется достаточно надолго, чтобы я снова повернулась лицом к нему. Мы возимся на протяжении нескольких головокружительных, отчаянных секунд, а затем оказываемся на кухонном полу, и он покусывает меня, и я облизываю его, и мои бёдра обвиваются вокруг его талии. Наша кожа скользкая от пота, его бёдра двигаются, проникая в меня. Как я и хотела. Так, как мне было нужно.
Я осознаю, что произнесла это вслух, когда Майлз отвечает.
— Ты не представляешь, как сильно я хотел этого, Дафна. Как сильно я нуждался в тебе.
— Майлз, — умоляю я. Такое чувство, что не только моё тело вот-вот развалится на части, как будто и моё сердце трещит по швам, и это пугающее, уязвимое чувство — вот так сломаться перед ним, оказаться так неожиданно и полностью в его власти.
Его руки обхватывают моё лицо, наши тела двигаются в одном ритме.
— Я знаю, — шепчет Майлз. — Я держу тебя.
Так что я отпускаю себя. Я ломаюсь, развязывая всё до последнего узелка, и он прикусывает моё плечо, когда тоже дрожит, проливаясь во мне.
Волны ощущений проносятся сквозь меня, звук нашего дыхания отдаётся в моих ушах, а свет танцует на тыльной стороне моих век.
Волны отступают, наши сердца всё ещё колотятся, и он соскальзывает с меня, прижимает меня к своей груди, пока мы переводим дыхание.
Я прикрываю глаза рукой, когда меня накрывает волна смеха.
— Дафна? — спрашивает Майлз хриплым от тревоги голосом. — Что не так?
Он опускает мою руку, чтобы встретиться со мной взглядом.
— Ничего, — вырываюсь я.
— Тогда почему ты смеёшься? — говорит он с сомнением.
Я с трудом понимаю свою реакцию.
— Наверное, потому, что я счастлива.
Его улыбка становится шире. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и его губы нежно касаются меня. Я тоже улыбаюсь, наши зубы слегка клацают. Он убирает с моего лба пряди волос, мокрых от пота.
— Ты потрясающая, — тихо говорит он, и я снова смеюсь. Он искоса бросает на меня сонную улыбку. — Что в этом смешного?
Я отвечаю:
— Ты так говоришь, будто я устроила какую-то акробатику.
— Возможно, так оно и было, — говорит он. — Где-то в середине я потерял сознание на несколько секунд.
Я утыкаюсь лицом ему в грудь, хихикая. Его рука скользит вниз по моей спине и обратно, задерживаясь у основания шеи, под моими влажными от пота волосами.
— Я действительно отключился, — говорит он.
— Думаю, я тоже, — признаюсь я.
— Почему это было так? — спрашивает Майлз, и я смеюсь ещё сильнее, чувствуя, как тяжёлая, расслабляющая вибрация эмоций проходит по моим отяжелевшим, расслабленным конечностям.
— Я не знаю, — отвечаю я.
Наступает долгое молчание, его рука лениво проводит по моим волосам, наше дыхание сливается. Затем он спрашивает:
— Ты голодна?
Почему-то при этих словах у меня такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся.
— Умираю с голоду.
* * *
Я быстро принимаю душ и надеваю пижаму, пока Майлз готовит блинчики с бананово-шоколадной крошкой. Когда я заканчиваю, я сменяю его, пока он тоже ополаскивается, а затем возвращается в комнату в одних спортивных штанах и с новым засосом, который я не помню, чтобы ставила ему.
— Боже мой. Прости, — говорю я, дотрагиваясь до его ключицы.
— Не стоит, — он одной рукой забирает у меня лопатку, а другой убирает волосы с моей шеи. — Тебе несколько недель придётся носить водолазки.
Он перекладывает последнюю пару блинчиков на тарелки, и мы едим их стоя. Затем он отодвигает пустую тарелку на стол и спрашивает:
— Ты хочешь поговорить об этом сейчас?
— Поговорим о чём? — спрашиваю я.
— О твоём придурке-отце, — отвечает он.
— Может быть, ты не заметил, — говорю я, — но этого «придурка» любят практически все.
— Незнакомцы, — говорит Майлз. — Люди, которые его не знают и которым от него ничего не нужно. Уж извини, если я не нахожу это впечатляющим.
— Ну, ты бы и не счёл это впечатляющим, — отвечаю я. — Потому что тебя всё тоже любят. Это я та, кого люди не хотят видеть рядом.
Он качает головой, хмурясь.
— Ты знаешь, как часто ты это делаешь?
— Что делаю? — спрашиваю я.
— Ведёшь себя так, будто моё мнение для тебя ничего не значит, — говорит он.
У меня отвисает челюсть.
— Конечно, значит.
— Что бы я ни сказал, — отвечает он, — ответ звучит так: «О, конечно, ты бы так и сказал, Майлз, ты просто милый». Или «Ты не понимаешь, потому что ты — это ты», или, мой новый фаворит, «Ты такой же, как мой мудак-папаша».
— Я не это имела в виду, — говорю я. — Совсем не это.
— Ты сказала, что никто не хочет видеть тебя рядом, — отвечает он. — А как же я?
— А как же ты что? — переспрашиваю я.
— То, что я хочу тебя, не считается? — спрашивает он, нахмурив брови.
Огненная волна жара, целая серия волн, одна за другой.
Я хочу тебя.
Я хочу тебя.
Я хочу тебя.
— Это считается, — говорю я. Меня просто ужасает, как много это значит. Я отставляю тарелку в сторону. — А что насчёт тебя?
— Меня? — спрашивает Майлз.
— Я слышала твой телефонный звонок, — признаюсь я.
Он молчит, задумавшись, несколько секунд.
— Это был мой отец.
Я опешиваю.
— Твой отец?
— Он безостановочно пытался дозвониться до меня, — говорит он, — с телефонных номеров, которые у меня не заблокированы. Чтобы он мог сказать мне, чтобы я попросил Джулию перезвонить ему.
Я таращу глаза.
— Я не понимаю.
— Оказывается, они общались, — продолжает Майлз. — Полагаю, она не сказала мне об этом, потому что знала, что это будет для меня стрессом — ждать, когда он снова вытворит какую-нибудь подлость. Что он и сделал. Он выяснил, где работает Джулс, потому что она всё ещё позволяет ему подписываться на её аккаунты в социальных сетях, о чём я её предупреждал, и он рассказал нашей маме.
— Она появилась в ресторане. Это так расстроило Джулию, что она ушла посреди смены. Её уволили, она заблокировала моего отца и села в самолёт сюда — не обязательно в таком порядке — и теперь он донимает меня, пытаясь заставить её простить его.
— Боже мой, Майлз, — говорю я. — Это ужасно.
— Прости, — он потирает переносицу.
